Неточные совпадения
Хотел было я ему, как узнал это все, так, для очистки совести, тоже струю
пустить, да на ту пору у нас с Пашенькой гармония вышла, и я повелел это
дело все прекратить,
в самом то есть источнике, поручившись, что ты заплатишь.
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина. «
В самом
деле, я, пожалуй,
пуще для своего собственного задора тогда это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж, этот Раскольников! Много на себе перетащил. Большою шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется! Насчет этого пункта этот народ — подлецы. Ну да черт с ним, как хочет, мне что».
Это камень преткновения для всех вам подобных, а
пуще всего — поднимают на зубок, прежде чем узнают,
в чем
дело!
— О торговле, об эманципации женщин, о прекрасных апрельских
днях, какие выпали нам на долю, и о вновь изобретенном составе против пожаров. Как это вы не читаете? Ведь тут наша вседневная жизнь. А
пуще всего я ратую за реальное направление
в литературе.
Пуще всего он бегал тех бледных, печальных
дев, большею частию с черными глазами,
в которых светятся «мучительные
дни и неправедные ночи»,
дев с не ведомыми никому скорбями и радостями, у которых всегда есть что-то вверить, сказать, и когда надо сказать, они вздрагивают, заливаются внезапными слезами, потом вдруг обовьют шею друга руками, долго смотрят
в глаза, потом на небо, говорят, что жизнь их обречена проклятию, и иногда падают
в обморок.
Так
пускал он
в ход свои нравственные силы, так волновался часто по целым
дням, и только тогда разве очнется с глубоким вздохом от обаятельной мечты или от мучительной заботы, когда
день склонится к вечеру и солнце огромным шаром станет великолепно опускаться за четырехэтажный дом.
Опять я
пускаю в ход дипломацию, и опять, как только надо заключить всё
дело, мой титулярный советник горячится, краснеет, колбасики поднимаются, и опять я разливаюсь
в дипломатических тонкостях.
В одно прекрасное утро родилась на мой счет сплетня (кто ее произвел на свет Божий, не знаю: должно быть, какая-нибудь старая
дева мужеского пола, — таких старых
дев в Москве пропасть), родилась и принялась
пускать отпрыски и усики, словно земляника.
Матушка ваша за мною
в город посылали; мы вам кровь
пустили, сударыня; теперь извольте почивать, а
дня этак через два мы вас, даст Бог, на ноги поставим».
Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались
в нем эти думы. Зато
в другое время
пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному полю или заставит его соскочить на самое
дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и замирает
в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и знает он, знает наверное, что это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая другая лошадь
в состоянии сделать то, что делает эта?
—
Пускай шумят, — заговорил, растопыря руки, человек с плисовым воротником, — мне что за
дело! лишь бы меня не трогали.
В истопники меня произвели…
Немного пониже крестьянская лошадь стояла
в реке по колени и лениво обмахивалась мокрым хвостом; изредка под нависшим кустом всплывала большая рыба,
пускала пузыри и тихо погружалась на
дно, оставив за собою легкую зыбь.
— Про кого? А мне что за
дело, что его
в главные конторщики пожаловали! Вот, нечего сказать, нашли кого пожаловать! Вот уж точно, можно сказать,
пустили козла
в огород!
Небольшое сельцо Колотовка, принадлежавшее некогда помещице, за лихой и бойкий нрав прозванной
в околотке Стрыганихой (настоящее имя ее осталось неизвестным), а ныне состоящее за каким-то петербургским немцем, лежит на скате голого холма, сверху донизу рассеченного страшным оврагом, который, зияя как бездна, вьется, разрытый и размытый, по самой середине улицы и
пуще реки, — через реку можно по крайней мере навести мост, —
разделяет обе стороны бедной деревушки.
— Записан! А мне какое
дело, что он записан? Петруша
в Петербург не поедет. Чему научится он, служа
в Петербурге? мотать да повесничать? Нет,
пускай послужит он
в армии, да потянет лямку, да понюхает пороху, да будет солдат, а не шаматон. [Шаматон (разг., устар.) — гуляка, шалопай, бездельник.] Записан
в гвардии! Где его пашпорт? подай его сюда.
Судьи, надеявшиеся на его благодарность, не удостоились получить от него ни единого приветливого слова. Он
в тот же
день отправился
в Покровское. Дубровский между тем лежал
в постеле; уездный лекарь, по счастию не совершенный невежда, успел
пустить ему кровь, приставить пиявки и шпанские мухи. К вечеру ему стало легче, больной пришел
в память. На другой
день повезли его
в Кистеневку, почти уже ему не принадлежащую.
Задул постоянный противный ветер и десять
дней не
пускал войти
в Английский канал.
Однако нам объявили, что мы скоро снимаемся с якоря,
дня через четыре. «Да как же это? да что ж это так скоро?..» — говорил я, не зная, зачем бы я оставался долее
в Луконии. Мы почти все видели; ехать дальше внутрь — надо употребить по крайней мере неделю, да и здешнее начальство неохотно
пускает туда. А все жаль было покидать Манилу!
Поплыли казаки дальше. Выплыли
в широкую, быструю реку Иртыш. По Иртышу-реке проплыли
день, подплыли к городку хорошему и остановились. Пошли казаки
в городок. Только стали подходить, начали
в них татары стрелы
пускать и поранили трех казаков. Послал Ермак переводчика сказать татарам, чтобы сдали город, а то всех перебьют. Переводчик пошел, вернулся и говорит: «Тут живет Кучумов слуга Атик Мурза Качара. У него силы много, и он говорит, что не сдаст городка».
Хозяин думал, что лев забудет свое горе, если ему дать другую собачку, и
пустил к нему
в клетку живую собачку; но лев тотчас разорвал ее на куски. Потом он обнял своими лапами мертвую собачку и так лежал пять
дней.
Но ничего не вышло. Щука опять на яйца села; блины, которыми острог конопатили, арестанты съели; кошели,
в которых кашу варили, сгорели вместе с кашею. А рознь да галденье пошли
пуще прежнего: опять стали взаимно друг у друга земли разорять, жен
в плен уводить, над
девами ругаться. Нет порядку, да и полно. Попробовали снова головами тяпаться, но и тут ничего не доспели. Тогда надумали искать себе князя.
А именно:
в день битвы, когда обе стороны встали друг против друга стеной, головотяпы, неуверенные
в успешном исходе своего
дела, прибегли к колдовству:
пустили на кособрюхих солнышко.
Главное, то чувствовал, что «Катенька» не то чтобы невинная институтка такая, а особа с характером, гордая и
в самом
деле добродетельная, а
пуще всего с умом и образованием, а у меня ни того, ни другого.
— Как пропах? Вздор ты какой-нибудь мелешь, скверность какую-нибудь хочешь сказать. Молчи, дурак.
Пустишь меня, Алеша, на колени к себе посидеть, вот так! — И вдруг она мигом привскочила и прыгнула смеясь ему на колени, как ласкающаяся кошечка, нежно правою рукой охватив ему шею. — Развеселю я тебя, мальчик ты мой богомольный! Нет,
в самом
деле, неужто позволишь мне на коленках у тебя посидеть, не осердишься? Прикажешь — я соскочу.
— Нельзя наверно угадать. Ничем, может быть: расплывется
дело. Эта женщина — зверь. Во всяком случае, старика надо
в доме держать, а Дмитрия
в дом не
пускать.
— Заседание же Сената будет на этой неделе, и
дело Масловой едва ли попадет
в это заседание. Если же попросить, то можно надеяться, что
пустят и на этой неделе,
в среду, — сказал один.
Дело было
в том, что мужики, как это говорил приказчик, нарочно
пускали своих телят и даже коров на барский луг. И вот две коровы из дворов этих баб были пойманы
в лугу и загнаны. Приказчик требовал с баб по 30 копеек с коровы или два
дня отработки. Бабы же утверждали, во-первых, что коровы их только зашли, во-вторых, что денег у них нет, и, в-третьих, хотя бы и за обещание отработки, требовали немедленного возвращения коров, стоявших с утра на варке без корма и жалобно мычавших.
— Нельзя нашему брату, Василий Карлыч, — заговорил остроносый худой старик. — Ты говоришь, зачем лошадь
пустил в хлеб, а кто ее
пускал: я день-деньской, а
день — что год, намахался косой, либо что заснул
в ночном, а она у тебя
в овсах, а ты с меня шкуру дерешь.
— Викентьев: их усадьба за Волгой, недалеко отсюда. Колчино — их деревня, тут только сто душ. У них
в Казани еще триста душ. Маменька его звала нас с Верочкой гостить, да бабушка одних не
пускает. Мы однажды только на один
день ездили… А Николай Андреич один сын у нее — больше детей нет. Он учился
в Казани,
в университете, служит здесь у губернатора, по особым поручениям.
— Ах, Марфа Васильевна, какие вы! Я лишь только вырвался, так и прибежал! Я просился, просился у губернатора — не
пускает: говорит, не
пущу до тех пор, пока не кончите
дела! У маменьки не был: хотел к ней пообедать
в Колчино съездить — и то
пустил только вчера, ей-богу…
—
Пуще всего — без гордости, без пренебрежения! — с живостью прибавил он, — это все противоречия, которые только раздражают страсть, а я пришел к тебе с надеждой, что если ты не можешь
разделить моей сумасшедшей мечты, так по крайней мере не откажешь мне
в простом дружеском участии, даже поможешь мне. Но я с ужасом замечаю, что ты зла, Вера…
Однажды мальчик бросил мячик, он покатился мне
в ноги, я поймала его и побежала отдать ему, мисс сказала maman, и меня три
дня не
пускали гулять.
Речь Жадаева попала
в газеты, насмешила Москву, и тут принялись за очистку Охотного ряда. Первым
делом было приказано иметь во всех лавках кошек. Но кошки и так были
в большинстве лавок. Это был род спорта — у кого кот толще. Сытые, огромные коты сидели на прилавках, но крысы обращали на них мало внимания.
В надворные сараи котов на ночь не
пускали после того, как одного из них
в сарае ночью крысы сожрали.
В назначенный
день к семи часам вечера приперла из «Ляпинки» артель
в тридцать человек. Швейцар
в ужасе, никого не
пускает. Выручила появившаяся хозяйка дома, и княжеский швейцар
в щегольской ливрее снимал и развешивал такие пальто и полушубки, каких вестибюль и не видывал. Только места для калош остались пустыми.
Николай уезжал по утрам на Ильинку,
в контору, где у них было большое суконное
дело, а старший весь
день сидел у окна
в покойном кожаном кресле, смотрел
в зеркало и ждал посетителя, которого
пустит к нему швейцар — прямо без доклада. Михаил Иллиодорович всегда сам разговаривал с посетителями.
Перед ним двигалось привидение
в белом и исчезло
в вестибюле, где стало подниматься по лестнице во второй этаж. Крейцберг
пустил вслед ему пулю, выстрел погасил свечку, — пришлось вернуться. На другой
день наверху,
в ободранных залах, он обнаружил кучу соломы и рогож — место ночлега десятков людей.
— Не было бы. Ведь их
в квартиру
пускать нельзя без нее… А народ они грамотный и сцену знают. Некоторые — бывшие артисты…
В два
дня пьесу стряпаем: я — явление, другой — явление, третий — явление, и кипит
дело… Эллен, ты угощай завтраком гостя, а я займусь пьесой… Уж извините меня… Завтра утром сдавать надо… Посидите с женой.
Я помню его, когда еще пустыри окружали только что выстроенный цирк. Здесь когда-то по ночам «всякое бывало». А
днем ребята
пускали бумажные змеи и непременно с трещотками. При воспоминании мне чудится звук трещотки. Невольно вскидываю глаза
в поисках змея с трещоткой. А надо мной выплывают один за другим три аэроплана и скрываются за Домом крестьянина на Трубной площади.
Выручив рублей полтораста, она тоже
пустила их
в оборот под залоги, действовала гораздо рискованнее мужа, и несколько раз попадалась на удочку: какой-то плут взял у нее 5 руб. под залог паспорта, — паспорт вышел краденый, и Марье Алексевне пришлось приложить еще рублей 15, чтобы выпутаться из
дела; другой мошенник заложил за 20 рублей золотые часы, — часы оказались снятыми с убитого, и Марье Алексевне пришлось поплатиться порядком, чтобы выпутаться из
дела.
— Так, братцы, ни за что сюда попал. У ямщика лошадь отвязал от саней. Поймали, говорят: украл. А я говорю: я только доехать скорей хотел, — я лошадь
пустил. Да и ямщик мне приятель. Порядок, я говорю? — Нет, говорят, украл. А того не знают, что и где украл. Были
дела, давно бы следовало сюда попасть, да не могли уличить, а теперь не по закону сюда загнали. Да врешь, — бывал
в Сибири, да недолго гащивал…
Пустить дело в ход совершенно зависело от моей воли, но надобен был coup de grâce [Последний, решающий удар (фр.).] предводителя.
Сомневаясь немного
в беспременности этих атрибутов, я таки
пустил дело в ход; предводитель сдержал слово.
Но оно и не прошло так: на минуту все, даже сонные и забитые, отпрянули, испугавшись зловещего голоса. Все были изумлены, большинство оскорблено, человек десять громко и горячо рукоплескали автору. Толки
в гостиных предупредили меры правительства, накликали их. Немецкого происхождения русский патриот Вигель (известный не с лицевой стороны по эпиграмме Пушкина)
пустил дело в ход.
Так как новый губернатор был
в самом
деле женат, губернаторский дом утратил свой ультрахолостой и полигамический характер. Разумеется, это обратило всех советников к советницам; плешивые старики не хвастались победами «насчет клубники», а, напротив, нежно отзывались о завялых, жестко и угловато костлявых или заплывших жиром до невозможности
пускать кровь — супругах своих.
Из соседних фанз выбежали китайцы и, узнав,
в чем
дело, опять
пустили в ход трещотки.
Если взять надутый пузырь и опустить его
в воду, а потом
пустить, то пузырь выскочит на верх воды и станет по ней плавать. Точно так же, если кипятить чугун воды, то на
дне, над огнем, вода делается летучею, газом; и как соберется пар, немножко водяного газа, он сейчас пузырем выскочит наверх. Сперва выскочит один пузырь, потом другой, а как нагреется вся вода, то пузыри выскакивают не переставая: тогда вода кипит.
— Теперь только чайку испить — и
дело в шляпе. Поп Савел уже наведывался, он все еще вчерашним пьян… А слышите, как меленка-то постукивает? Капитон с трех часов
пустил все обзаведение…
Около нашего барона
в штиблетах, приударившего было за одною известною красавицей содержанкой, собралась вдруг целая толпа друзей и приятелей, нашлись даже родственники, а
пуще всего целые толпы благородных
дев, алчущих и жаждущих законного брака, и чего же лучше: аристократ, миллионер, идиот — все качества разом, такого мужа и с фонарем не отыщешь, и на заказ не сделаешь!..»
В тот же
день все узнали, вся деревня; всё обрушилось опять на Мари: ее еще
пуще стали не любить.
— Да меня для того только и держат, и
пускают сюда, — воскликнул раз Фердыщенко, — чтоб я именно говорил
в этом духе. Ну возможно ли
в самом
деле такого, как я, принимать? Ведь я понимаю же это. Ну можно ли меня, такого Фердыщенка, с таким утонченным джентльменом, как Афанасий Иванович, рядом посадить? Поневоле остается одно толкование: для того и сажают, что это и вообразить невозможно.