Неточные совпадения
Так, как солнце взглянет весною, когда в огороде всякая
пташка пищит и
поет и травка пахнет, так и он весь сияет в золоте.
— Первая — колом, вторая — соколом, третья — мелкими
пташками! Для сварения желудка-с.
Будьте здоровы, господа! Барышня! — обращается он к сестрице, — осчастливьте! соорудите бутербродец с икрой вашими прекрасными ручками!
Идешь этта временем жаркиим, по лесочкам прохладныим,
пташка божья тебе песенку
поет, ветерочки мягкие главу остужают, листочки звуками тихими в ушах шелестят… и столько становится для тебя радостно и незаботно, что даже плакать можно!..
— Ничего из этого не
будет, только обременю вас, — сказал он, — надо самому хлопотать как-нибудь. Пока глаза мои видят, пока терпит господь грехам — сил не отымает,
буду трудиться. Старее меня
есть на свете, и те трудятся, достают себе хлебец. Должон и я сам собою пробавляться… Может статься, приведет господь, люди добрые не оставят, вам еще пригожусь на что-нибудь… Полно, дочка, сокрушаться обо мне, старике: самую что ни на
есть мелкую
пташку не оставляет господь без призрения — и меня не оставит!..
— Самую что ни на
есть мелкую
пташку, и ту не оставляет господь без призрения, Глеб Савиныч, и об той заботится творец милосердный! Много рассыпал он по земле всякого жита, много зерен на полях и дорогах! Немало также и добрых людей посылает господь на помощь ближнему неимущему!.. Тогда… тогда к тебе приду, Глеб Савиныч!
А оно не приснилось, ой, не приснилось, а
было направду. Выбежал я из хаты, побежал в лес, а в лесу
пташки щебечут и роса на листьях блестит. Вот добежал до кустов, а там и пан, и доезжачий лежат себе рядом. Пан спокойный и бледный, а доезжачий седой, как голубь, и строгий, как раз будто живой. А на груди и у пана, и у доезжачего кровь.
Боркин. Чудное видение! Шел за прозой, а наткнулся на поэзию… (
Поет.) «Явилась ты, как
пташка к свету…»
Этими словами слепой старик точно придавил вратаря. Полуект Степаныч узнал его: это
был тот самый Брехун, который сидел на одной цепи с дьячком Арефой. Это открытие испугало воеводу, да и речи неподобные болтает слепой бродяга. А сердце так и захолонуло, точно кто схватил его рукой… По каком ясном соколе убивается красная
пташка?.. Боялся догадаться старый воевода, боялся поверить своим ушам…
Все это требовало времени и денег, а работа не делалась; заработков у Бенни не
было, и четыре засаженные им в типографию
пташки оставались без корма.
— Много ж ты разом хотела узнать, птенчик мой оперившийся,
пташка моя встрепенувшаяся! Наливай же мне скорее чару глубокую;
выпьем сначала на размирье да на добрую волю; не то чьим-нибудь глазом черным, нечистым мое пожелание испорчу. Бес силен! далеко ль до греха!
Скажи, тепел ли
будет мой угол, где обживусь, иль, как
пташка перелетная, весь век сиротинушкой
буду меж добрых людей своего места искать?
Я не философ — боже сохрани! —
И не мечтатель. За полетом
пташкиЯ не гонюсь, хотя в
былые дни
Не вовсе чужд
был глупой сей замашки.
Ну, муза, — ну, скорее, — разверни
Запачканный листок свой подорожный!..
Не завирайся, — тут зоил безбожный…
Куда теперь нам ехать из Кремля?
Ворот ведь много, велика земля!
Куда? — «На Пресню погоняй, извозчик!» —
«Старуха, прочь!.. Сворачивай, разносчик...
— Пойдемте, — говорит, — всё уже ваше там разложили и расставили, и окошечки вам открыли, и дверку в сад на балкончик отворили, и даже сами с кумом там же, на балкончике, чайку
выпили. Хорошо там, — рассказывает, — цветки вокруг, в крыжовнике
пташки гнездятся, и в клетке под окном соловей свищет. Лучше как на даче, потому — зелено, а меж тем все домашнее в порядке, и если какая пуговица ослабела или низки обились, — сейчас исправят.
Ем и слышу, как лес шумит и
пташка кричит: цвиринь! цвиринь!
— Анафема ты, анафема! — продолжает Волчков. — Жада ты, хищник! От жадности ты этот поступок сделал! Видит
пташку, и ему досадно, что
пташка по воле летает, бога прославляет! Дай, мол, ее убью и… сожру… Жадность человеческая! Видеть тебя не могу! Не гляди и ты на меня своими глазами! Косая ты шельма, косая! Ты вот убил ее, а у нее, может
быть, маленькие деточки
есть… Пищат теперь…
На мою долю выпало заниматься с Ренн. Но после первых же опытов я признала себя бессильной просветить ее глубоко заплесневший ум. Я прочла и пояснила ей некоторые истории и, велев их выучить поскорее, сама углубилась в книгу. Мы сидели на скамейке под кустом уже распустившейся бузины. Вокруг нас весело чирикали
пташки. Воздух потянул ветерком, теплым и освежающим. Я оглянулась на Ренн. Губы ее что-то шептали. Глаза без признака мысли
были устремлены в пространство.
В довершение сходства характера, тут
были и «жены»; они подбирают обезглавленных
пташек и суют их себе куда-то в недра, или, попросту говоря, за пазухи. Там тепло.
У меня в Курске не могло
быть знакомых, которые бы имели право допустить такую короткую фамильярность, но прежде чем я успел отнять от глаз бинокль, серая завеса уже снялась, и я увидал ворону, которая уносила в клюве обезглавленную
пташку.
— Вот так штука! — прошептал дрожащий от страха и неожиданности Митька, дергая за рукав уже вылезшего из-под кровати Сережу и испуганно косясь в сторону диковинной птицы. — Из каких же они
будут: человеки или
пташки? А можэ, из хранцузов?
— Раздену я ее, благородный господин мой, да спать уложу, к утру все как рукой снимет, опять
пташкой по замку заливаться
будет, — сказала Гертруда опечаленному, сидевшему с поникшей головой, фон Ферзену.
«Славный женишок
был бы для барышни, даром что седина в волосах пробивает», — подумал Филемон, ноне сказал вследствие дипломатической осторожности: Это рассуждение про себя закончил верный ричард глубоким вздохом, который можно бы перевесть следующим образом: да где ж нашей бедной холоденской
пташке залетать в такие высокие хоромы!
— Иной летает соколом с руки великокняжеской, — перебил Афоня, — что ни круг, то взовьется выше; другой
пташке не та часть.
Поет себе щебетуньей-ласточкой, скоро-скорехонько стрижет воздух крыльями, а дале дома родимого не смеет. Не все ж по тепло на гнездо колыбельное; придет пора-времечко, надо и свое гнездышко свивать и своих детушек выводить.
Прислушивались к этому необычному за последние годы оживлению в княжеских хоромах и сенные девушки, сидевшие за работой вокруг юной княжны Евпраксии в ее светлице. Вполголоса вели они разговоры о пирующих гостях. Бывшие внизу с княжной передавали остальным свои впечатления. Песен не
пели; как
пташки, испуганные вторжением человека в лесную чащу, они притаились и притихли.
Одни
поют: «А-ах ты,
пташка тинарейка», другие же, послужившие в городе в коридорных или горничных, лупят «Наш Китай страна свободы» или «Когда супруг захочет вдруг» — смесь языческих воззрений с гуманитарными…
— Раздену я ее, благородный господин мой, да спать уложу, к утру все как рукой снимет, опять
пташкой по замку заливаться
будет, — сказала Гертруда опечаленному, сидевшему с поникшей головой фон-Ферзену.
— В некотором полку, в некоторой роте служил солдат Пирожков — из себя бравый, глаз лукавый, румянец — малина со сливками. Служил справно, все приемы так и отхватывал, — винтовка в руках
пташкой, честь отдавал лихо — аж ротный кряхтел… Однако ж
был и у него стручок: чуть в город его уволят, так он к бабьей нации и лип, как шмель к патоке. Даже до чрезвычайности…
Был одиннадцатый час утра. Солнце ярко светило с безоблачного неба, отражавшегося в гладкой поверхности чудного озера, на берегу которого стоял монастырь. Свежая травка и листва деревьев блестели как-то особенно ярко. В маленькой ближайшей роще, по направлению к которой шла княжна,
пели пташки.
Бедная
пташка к полдню
была испугана появлением злого коршуна, который так часто кружил над ее гнездом. Опять Мамон в доме Образца, но теперь не так, как гордый вестник от великого князя, а как приговоренный, в сопровождении двух недельщиков и двух вооруженных боярских детей. Прежде чем взяли его из дому, отобрали на нем оружие.
— Как же я, ваше величество, при вашей должности
выпивать с вами
буду? Сокол когда
пьет — мелкие
пташки за кустами трепещут.
Бабушка Роховна, не видя для себя в этом ничего, кроме прибытка, согласилась. Пизонский, пользуясь теми часами, когда наигравшиеся дети засыпали, натаскал на бабушкин двор мешком глины, вымазал чулан самым тщательным образом, напихал в подполье земли, сложил крошечную печурку и, наконец, спокойно крякнул и сказал детям: ну, теперь вам,
пташки,
будет тепло, не замерзнете.
А я тебя, между прочим, кажную ночь до первых петухов утешать
буду, пока утренняя
пташка не стрепенется, — потому днем несподручно…
— Перво-наперво в лес. Двустволки прихватим,
пташек постреляем. В речке искупаемся, умственность-то эту надо вам с себя смыть. Да генеральскую фляжку дозвольте в ягдташ сунуть. Они хоть и пожилые, а насчет рому мастаки.
Выпьем, закусим, а там — что Бог пошлет.