В такие минуты
меня охватывает стыд за себя и за ту науку, которой
я служу, за ту мелкость и убогость, с какою она осуждена
проявлять себя в жизни. В деревне
ко мне однажды обратился за помощью мужик с одышкою. Все левое легкое у него оказалось сплошь пораженным крупозным воспалением.
Я изумился, как мог он добрести до
меня, и сказал ему, чтобы он немедленно по приходе домой лег и не вставал.
На моей одежде были серебряные пуговицы, на плечах — мишурные серебряные полоски. На этом основании всякий солдат был обязан почтительно вытягиваться передо
мною и говорить какие-то особенные, нигде больше не принятые слова: «так точно!», «никак нет!», «рад стараться!» На этом же основании сам
я был обязан
проявлять глубокое почтение
ко всякому старику, если его шинель была с красною подкладкою и вдоль штанов тянулись красные лампасы.