Неточные совпадения
Она вышла в столовую под предлогом распоряжения и нарочно громко говорила, ожидая, что он
придет сюда; но он не вышел, хотя она слышала, что он выходил
к дверям кабинета, провожая правителя канцелярии.
— Помни одно, что мне нужно было одно прощение, и ничего больше я не хочу… Отчего ж он не
придет? — заговорила она, обращаясь в
дверь к Вронскому. — Подойди, подойди! Подай ему руку.
— Это пусть, а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что
к правде ведет. Нет, то досадно, что врут, да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило?
Дверь была заперта, а
пришли с дворником — отперта: ну, значит, Кох да Пестряков и убили! Вот ведь их логика.
Придя к себе, он запер
дверь, лег и пролежал до вечернего чая, а когда вышел в столовую, там, как часовой, ходила Спивак, тонкая и стройная после родов, с пополневшей грудью. Она поздоровалась с ласковым равнодушием старой знакомой, нашла, что Клим сильно похудел, и продолжала говорить Вере Петровне, сидевшей у самовара...
Туробоев сказал ему адрес, куда нужно
прийти в воскресенье
к восьми часам утра, и ушел, захлопнув
дверь за собой с ненужной силой.
Это было недели за две до того, как он, гонимый скукой,
пришел к Варваре и удивленно остановился в
дверях столовой, — у стола пред самоваром сидела с книгой в руках Сомова, толстенькая и серая, точно самка снегиря.
Однажды,
придя к учителю, он был остановлен вдовой домохозяина, — повар умер от воспаления легких. Сидя на крыльце, женщина веткой акации отгоняла мух от круглого, масляно блестевшего лица своего. Ей было уже лет под сорок; грузная, с бюстом кормилицы, она встала пред Климом, прикрыв
дверь широкой спиной своей, и, улыбаясь глазами овцы, сказала...
Самгин решал вопрос: идти вперед или воротиться назад? Но тут из
двери мастерской для починки швейных машин вышел не торопясь высокий, лысоватый человек с угрюмым лицом, в синей грязноватой рубахе, в переднике; правую руку он держал в кармане, левой плотно притворил
дверь и запер ее, точно выстрелив ключом. Самгин узнал и его, — этот
приходил к нему с девицей Муравьевой.
— Оставь, кажется, кто-то
пришел, — услышал он сухой шепот матери; чьи-то ноги тяжело шаркнули по полу, брякнула знакомым звуком медная дверца кафельной печки, и снова установилась тишина, подстрекая вслушаться в нее. Шепот матери удивил Клима, она никому не говорила ты, кроме отца, а отец вчера уехал на лесопильный завод. Мальчик осторожно подвинулся
к дверям столовой, навстречу ему вздохнули тихие, усталые слова...
Обломов ушел
к себе, думая, что кто-нибудь
пришел к хозяйке: мясник, зеленщик или другое подобное лицо. Такой визит сопровождался обыкновенно просьбами денег, отказом со стороны хозяйки, потом угрозой со стороны продавца, потом просьбами подождать со стороны хозяйки, потом бранью, хлопаньем
дверей, калитки и неистовым скаканьем и лаем собаки — вообще неприятной сценой. Но подъехал экипаж — что бы это значило? Мясники и зеленщики в экипажах не ездят. Вдруг хозяйка, в испуге, вбежала
к нему.
Он наслаждался перспективой этого дня, новостью положения… Он с замиранием сердца прислушивался
к стуку
двери, не
приходил ли человек, не читает ли уже Ольга письмо… Нет, в передней тихо.
Приходили хозяйские дети
к нему: он поверил сложение и вычитание у Вани и нашел две ошибки. Маше налиневал тетрадь и написал большие азы, потом слушал, как трещат канарейки, и смотрел в полуотворенную
дверь, как мелькали и двигались локти хозяйки.
Вскочила это она, кричит благим матом, дрожит: „Пустите, пустите!“ Бросилась
к дверям,
двери держат, она вопит; тут подскочила давешняя, что
приходила к нам, ударила мою Олю два раза в щеку и вытолкнула в
дверь: „Не стоишь, говорит, ты, шкура, в благородном доме быть!“ А другая кричит ей на лестницу: „Ты сама
к нам
приходила проситься, благо есть нечего, а мы на такую харю и глядеть-то не стали!“ Всю ночь эту она в лихорадке пролежала, бредила, а наутро глаза сверкают у ней, встанет, ходит: „В суд, говорит, на нее, в суд!“ Я молчу: ну что, думаю, тут в суде возьмешь, чем докажешь?
Только раз вечером подходит
к моей
двери сторож и таинственно сообщает, что
пришли плотники, ставят виселицу.
— Покорно вас благодарю, — говорит Илья, пятясь
к двери, как бегемот. — Мне что, я рад служить хорошим господам. Намедни кучер
приходил от Панафидиных и все сманивал меня… И прибавка и насчет водки… Покорно вас благодарю.
И если она
придет, то ты
к дверям подбеги и постучи мне в
дверь аль в окно из саду рукой два первые раза потише, этак: раз-два, а потом сейчас три раза поскорее: тук-тук-тук.
Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет
к двери, отворяет ее и говорит ему: «Ступай и не
приходи более… не
приходи вовсе… никогда, никогда!» И выпускает его на «темные стогна града».
— Я его там на пол положил! — возвестил он, тотчас же возвратившись и задыхаясь от волнения, — дерется, каналья, небось не
придет оттуда!.. — Он запер одну половинку
двери и, держа настежь другую, воскликнул
к маленькому пану...
Часам
к 10 утра
пришел полицейский чиновник, постучался сам, велел слугам постучаться, — успех тот же, как и прежде. «Нечего делать, ломай
дверь, ребята».
Раз весною
прихожу я
к нему: спиною
к дверям в больших креслах сидел какой-то генерал, мне не было видно его лица, а только один серебряный эполет.
Мы, дети, сильно заинтересовались Федосом. Частенько бегал я через девичье крыльцо, без шапки, в одной куртке,
к нему в комнату, рискуя быть наказанным. Но долго не решался взойти.
Придешь, приотворишь
дверь, заглянешь и опять убежишь. Но однажды он удержал меня.
По воскресеньям он аккуратно ходил
к обедне. С первым ударом благовеста выйдет из дома и взбирается в одиночку по пригорку, но идет не по дороге, а сбоку по траве, чтобы не запылить сапог.
Придет в церковь, станет сначала перед царскими
дверьми, поклонится на все четыре стороны и затем приютится на левом клиросе. Там положит руку на перила, чтобы все видели рукав его сюртука, и в этом положении неподвижно стоит до конца службы.
В невыразимом волнении она встает с постели, направляется
к двери соседней комнаты, где спит ее дочь, и прикладывает ухо
к замку. Но за
дверью никакого движенья не слышно. Наконец матушка
приходит в себя и начинает креститься.
— А
к нам гость
пришел. Взойди! ничего, ступай! — прибавил он, обращаясь
к стоявшему за
дверью гостю.
— Зачем ты
пришел сюда? — так начала говорить Оксана. — Разве хочется, чтобы выгнала за
дверь лопатою? Вы все мастера подъезжать
к нам. Вмиг пронюхаете, когда отцов нет дома. О, я знаю вас! Что, сундук мой готов?
— Вот я и домой
пришел! — говорил он, садясь на лавку у
дверей и не обращая никакого внимания на присутствующих. — Вишь, как растянул вражий сын, сатана, дорогу! Идешь, идешь, и конца нет! Ноги как будто переломал кто-нибудь. Достань-ка там, баба, тулуп, подостлать мне. На печь
к тебе не
приду, ей-богу, не
приду: ноги болят! Достань его, там он лежит, близ покута; гляди только, не опрокинь горшка с тертым табаком. Или нет, не тронь, не тронь! Ты, может быть, пьяна сегодня… Пусть, уже я сам достану.
— Да ведь он же режиссер. Ну,
пришлют ему пьесу для постановки в театре, а он сейчас же за мной.
Прихожу к нему тайком в кабинет.
Двери позатворяет, слышу — в гостиной знакомые голоса, товарищи по сцене там, а я, как краденый.
Двери кабинета на ключ. Подает пьесу — только что с почты — и говорит...
Если иной раз,
придя к ней в гости, нам случалось разыграться, —
дверь кабинета слегка приотворялась, и в щелке появлялось чисто выбритое лицо с выпуклыми блестящими глазами.
Прочухавшийся приказчик еще раз смерил странного человека с ног до головы, что-то сообразил и крикнул подрушного. Откуда-то из-за мешков с мукой выскочил молодец, выслушал приказ и полетел с докладом
к хозяину. Через минуту он вернулся и объявил, что сам
придет сейчас. Действительно, послышались тяжелые шаги, и в лавку заднею
дверью вошел высокий седой старик в котиковом картузе. Он посмотрел на странного человека через старинные серебряные очки и проговорил не торопясь...
Однажды вечером, когда я уже выздоравливал и лежал развязанный, — только пальцы были забинтованы в рукавички, чтоб я не мог царапать лица, — бабушка почему-то запоздала
прийти в обычное время, это вызвало у меня тревогу, и вдруг я увидал ее: она лежала за
дверью на пыльном помосте чердака, вниз лицом, раскинув руки, шея у нее была наполовину перерезана, как у дяди Петра, из угла, из пыльного сумрака
к ней подвигалась большая кошка, жадно вытаращив зеленые глаза.
— Вот ты как давеча ко мне зазвонил, я тотчас здесь и догадался, что это ты самый и есть; подошел
к дверям на цыпочках и слышу, что ты с Пафнутьевной разговариваешь, а я уж той чем свет заказал: если ты, или от тебя кто, али кто бы то ни был, начнет ко мне стукать, так чтобы не сказываться ни под каким видом; а особенно если ты сам
придешь меня спрашивать, и имя твое ей объявил.
— А я не намерен; спасибо. Я здесь от вас направо первая
дверь, видели? Ко мне постарайтесь не очень часто жаловать;
к вам я
приду, не беспокойтесь. Генерала видели?
Беспрерывно осведомлялся, не нужно ли ему чего, и когда князь стал ему наконец замечать, чтоб он оставил его в покое, послушно и безмолвно оборачивался, пробирался обратно на цыпочках
к двери и всё время, пока шагал, махал руками, как бы давая знать, что он только так, что он не промолвит ни слова, и что вот он уж и вышел, и не
придет, и, однако ж, чрез десять минут или по крайней мере чрез четверть часа являлся опять.
Лаврецкий
пришел, наконец, в себя; он отделился от стены и повернулся
к двери.
Эта старушечья злость забавляла Кишкина: очень уж смешно баушка Лукерья сердилась. Но, глядя на старуху, Кишкину
пришла неожиданно мысль, что он ищет денег, а деньги перед ним сидят… Да лучше и не надо. Не теряя времени, он приступил
к делу сейчас же.
Дверь была заперта, и Кишкин рассказал во всех подробностях историю своего богатства. Старушка выслушала его с жадным вниманием, а когда он кончил, широко перекрестилась.
Из-за этих денег чуть не вышел целый скандал.
Приходил звать
к следователю Петр Васильич и видел, как Карачунский сунул Фене ассигнацию. Когда
дверь затворилась, Петр Васильич орлом налетел на Феню.
У старика, целую жизнь просидевшего в караулке, родилась какая-то ненависть вот именно
к этому свистку. Ну, чего он воет, как собака? Раз, когда Слепень сладко дремал в своей караулке, натопленной, как баня, расщелявшаяся деревянная
дверь отворилась, и, нагнувшись, в нее вошел Морок. Единственный заводский вор никогда и глаз не показывал на фабрику, а тут сам
пришел.
Каждый вечер он
приходил к Женни часом ранее обыкновенного и при первых приветствиях очень внимательно прислушивался, не отзовется ли из спальни хозяйки другой знакомый голос, не покажется ли в
дверях Лизина фигура.
Когда папа
пришел из флигеля и мы вместе с ним пошли
к бабушке, в комнате ее уже сидела Мими около окна и с каким-то таинственно официальным выражением грозно смотрела мимо
двери. В руке ее находилось что-то завернутое в несколько бумажек. Я догадался, что это была дробь и что бабушке уже все известно.
— Я с этим, собственно, и
пришел к тебе. Вчера ночью слышу стук в мою
дверь. Я вышел и увидал одну молоденькую девушку, которая прежде жила в номерах; она вся дрожала, рыдала, просила, чтоб ей дали убежище; я сходил и схлопотал ей у хозяйки номер, куда перевел ее, и там она рассказала мне свою печальную историю.
Как
пришла к нему, то отворила
дверь, стала на пороге, размахнулась и бросила ему с размаху все деньги, так они и покатились по полу.
Я
пришла к дедушке и отворила
дверь, а
дверь была без крючка.
Помню, я стоял спиной
к дверям и брал со стола шляпу, и вдруг в это самое мгновение мне
пришло на мысль, что когда я обернусь назад, то непременно увижу Смита: сначала он тихо растворит
дверь, станет на пороге и оглядит комнату; потом тихо, склонив голову, войдет, станет передо мной, уставится на меня своими мутными глазами и вдруг засмеется мне прямо в глаза долгим, беззубым и неслышным смехом, и все тело его заколышется и долго будет колыхаться от этого смеха.
Да ведь я в этот вечер
к тебе
приходил, простить тебя хотел и только от
дверей воротился…
И вдруг вспомнил мальчик про то, что у него так болят пальчики, заплакал и побежал дальше, и вот опять видит он сквозь другое стекло комнату, опять там деревья, но на столах пироги, всякие — миндальные, красные, желтые, и сидят там четыре богатые барыни, а кто
придет, они тому дают пироги, а отворяется
дверь поминутно, входит
к ним с улицы много господ.
Придет, бывало,
к нам да стоит в сенях у стеклянных
дверей и в дом войти не смеет.
Пришел я
к ним этта с обыском; ну, она меня и встречает, такая, знаете, ласковая…"Милости просим, говорит, Иван Демьяныч, удостойте старуху своим посещением", — а сама, ваше высокоблагородие, и отворяет мне первую-то
дверь.
Я ему мало в ноги от радости не поклонился и думаю: чем мне этою
дверью заставляться да потом ее отставлять, я ее лучше фундаментально прилажу, чтобы она мне всегда была ограждением, и взял и учинил ее на самых надежных плотных петлях, а для безопаски еще
к ней самый тяжелый блок приснастил из булыжного камня, и все это исправил в тишине в один день до вечера и, как
пришла ночная пора, лег в свое время и сплю.
— Атаковали ложементы, — заняли — французы подвели огромные резервы — атаковали наших — было только два батальона, — говорил, запыхавшись, тот же самый офицер, который
приходил вечером, с трудом переводя дух, но совершенно развязно направляясь
к двери.
Стукнув в ответ на его «не отопру» три раза в
дверь кулаком и прокричав ему вслед, что он сегодня же три раза
пришлет за мной Настасью, но я уже сам не пойду, я бросил его и побежал
к Юлии Михайловне.