Неточные совпадения
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне
пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в
городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
— Нет, — перебила его графиня Лидия Ивановна. — Есть
предел всему. Я понимаю безнравственность, — не совсем искренно сказала она, так как она никогда не могла понять того, что приводит женщин к безнравственности, — но я не понимаю жестокости, к кому же? к вам! Как оставаться в том
городе, где вы? Нет, век живи, век учись. И я учусь понимать вашу высоту и ее низость.
Тогда она уже повернула за роковой для красавицы
предел сорокалетия, но все еще считалась красавицей, держала себя на своих приемах с большими „тонами“ и принимала „в перчатках“, о чем говорили в
городе; даже ее кресло стояло в гостиной на некотором возвышении.
Вышло это оттого, что Вена в те годы была совсем не
город крупных и оригинальных дарований, и ее умственная жизнь сводилась, главным образом, к театру, музыке, легким удовольствиям, газетной прессе и легкой беллетристике весьма не первосортного достоинства. Те венские писатели, которые приподняли австрийскую беллетристику к концу XIX века, были тогда еще детьми. Ни один романист не получил имени за
пределами Австрии. Не чувствовалось никаких новых течений, хотя бы и в декадентском духе.
Наоборот, я чувствовал, что не только мой маленький мирок, но и вся даль за
пределами двора,
города, даже где-то в «Москве и Петербурге» — и ждет чего-то, и тревожится этим ожиданием…
Последний раз
город Вильна появляется на скрижалях русской истории в конце 1812 года, когда собственно война была окончена и неприятель изгнан из
пределов России.
Между тем много бедствий обрушилось на нашу родину. Голод и мор опустошали
города и селения. Несколько раз хан вторгался в наши
пределы, и в один из своих набегов он сжег все посады под Москвою и большую часть самого
города. Шведы нападали на нас с севера; Стефан Баторий, избранный сеймом после Жигимонта, возобновил литовскую войну и, несмотря на мужество наших войск, одолел нас своим умением и отнял все наши западные владения.
Николай Герасимович между тем, верный своему заранее составленному плану, остался временно в
пределах России, пробрался в один из пограничных
городов, где один из его родственников, или вернее муж его родственницы занимал крупный пост.
Он питает собой и городское хозяйство; но его значение исчерпывается не
пределами этого губернского
города, а
пределами всей империи.
Как бы то ни было, но я воротился в
город примиренный и с твердым намерением довести дело перевоспитания до
пределов возможного.
Я просидел около десяти дней в какой-то дыре, а в это время вышло распоряжение исключить меня из университета, с тем чтобы ни в какой другой университет не принимать; затем меня посадили на тройку и отвезли на казенный счет в наш губернский
город под надзор полиции, причем, конечно, утешили меня тем, что, во внимание к молодости моих лет, дело мое не довели до ведома высшей власти. Сим родительским мероприятием положен был
предел учености моей.
Страшное слово «мачеха», давно сделавшееся прилагательным именем для выражения жестокости, шло как нельзя лучше к Александре Петровне; но Сонечку нельзя было легко вырвать из сердца отца; девочка была неуступчивого нрава, с ней надо было бороться, и оттого злоба мачехи достигла крайних
пределов; она поклялась, что дерзкая тринадцатилетняя девчонка, кумир отца и целого
города, будет жить в девичьей, ходить в выбойчатом платье и выносить нечистоту из-под ее детей…
Старик Ильяшевич был в ссылке за польское восстание 1830 года, и Борис Петрович родился в Якутской области, откуда отец отправил его, девятилетним ребенком, в Варшаву, а сам получил впоследствии разрешение поселиться в
пределах Сибири, где ему будет угодно, и избрал для своего местожительства
город Томск.
С этим мнением согласился весь
город. Доктора погребли, и уже никто не говорил о насильственной смерти. Существование человека, у которого хватило бы низости и гнусности убить доктора, казалось невероятным. Ведь и гнусность имеет свои
пределы. Не так ли?
Мертво грохочут в
городе типографские машины и мертвый чеканят текст: о вчерашних по всей России убийствах, о вчерашних пожарах, о вчерашнем горе; и мечется испуганно городская, уже утомленная мысль, тщетно вперяя взоры за
пределы светлых городских границ. Там темно. Там кто-то невидимый бродит в темноте. Там кто-то забытый воет звериным воем от непомерной обиды, и кружится в темноте, как слепой, и хоронится в лесах — только в зареве беспощадных пожаров являя свой искаженный лик. Перекликаются в испуге...
Обо всем, что касалось
города, Заречье говорило сатирически и враждебно; про свою жизнь рассуждало мало, лениво; больше всего любили беседы на темы общие, фантастические и выходившие далеко за
пределы жизни
города Окурова.
И идем мы опять мирно и благополучно и, наконец, достигши известных
пределов, добыли слух, что изограф Севастьян, точно, в здешних местах ходит, и пошли его искать из
города в
город, из села в село, и вот-вот совсем по его свежему следу идем, совсем его достигаем, а никак не достигнем. Просто как сворные псы бежим, по двадцати, по тридцати верст переходы без отдыха делаем, а придем, говорят...
Моя камера находится на высоте пятого этажа, и в решетчатое окно открывается прекрасный вид на далекий
город и часть пустынного поля, уходящего направо; налево же, вне
пределов моего зрения, продолжается предместье
города и находится, как мне сказали, церковь с прилегающим к ней городским кладбищем. О существовании церкви и даже кладбища я знал, впрочем, и раньше по печальному перезвону колоколов, какого требует обычай при погребении умерших.
Именно только молитвами вашей добродетельной супруги, живущей в благорастворенной даче близ нашего
города, дело не дошло до крайних
пределов!