Неточные совпадения
Недуг, которого причину
Давно бы отыскать пора,
Подобный английскому сплину,
Короче: русская хандра
Им овладела понемногу;
Он застрелиться, слава Богу,
Попробовать не захотел,
Но к жизни вовсе охладел.
Как Child-Harold, угрюмый, томный
В гостиных
появлялся он;
Ни сплетни света, ни бостон,
Ни милый взгляд, ни вздох нескромный,
Ничто не трогало его,
Не замечал он ничего.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение того времени, как гости резалися
в вист,
появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Потом
появились прибавления с хозяйской стороны, изделия кухни: пирог с головизною, куда вошли хрящ и щеки девятипудового осетра, другой пирог — с груздями, пряженцы, маслянцы, [Маслянцы — клецки
в растопленном масле.] взваренцы.
— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это дает вам силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что если <бы> вы взялись за должность свою таким образом, как бы
в уверенности, что служите тому, кому вы молитесь, у вас бы
появилась деятельность, и вас никто из людей не
в силах <был бы> охладить.
Окончивши рассматриванье этой книги, Чичиков вытащил уже было и другую
в том же роде, как вдруг
появился полковник Кошкарев, с сияющим видом и бумагою.
Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества,
появится какая-нибудь книга,
в которой скажется иногда горькая правда, они выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась
в паутину муха, и подымут вдруг крики: «Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об этом?
В это время послышались еще шаги, толпа
в сенях раздвинулась, и на пороге
появился священник с запасными дарами, седой старичок. За ним ходил полицейский, еще с улицы. Доктор тотчас же уступил ему место и обменялся с ним значительным взглядом. Раскольников упросил доктора подождать хоть немножко. Тот пожал плечами и остался.
А ведь, пожалуй, и перемолола бы меня как-нибудь…» Он опять замолчал и стиснул зубы: опять образ Дунечки
появился пред ним точь-в-точь как была она, когда, выстрелив
в первый раз, ужасно испугалась, опустила револьвер и, помертвев, смотрела на него, так что он два раза успел бы схватить ее, а она и руки бы не подняла
в защиту, если б он сам ей не напомнил.
Действительно, Раскольников был почти здоров, особенно
в сравнении со вчерашним, только был очень бледен, рассеян и угрюм. Снаружи он походил как бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспаленный. Говорил он мало и неохотно, как бы через силу или исполняя обязанность, и какое-то беспокойство изредка
появлялось в его движениях.
Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся
в тела людей.
И часто
в тех местах, где менее всего могли ожидать их, они
появлялись вдруг — и все тогда прощалось с жизнью.
Войдя
в избу, напрасно станешь кликать громко: мертвое молчание будет ответом:
в редкой избе отзовется болезненным стоном или глухим кашлем старуха, доживающая свой век на печи, или
появится из-за перегородки босой длинноволосый трехлетний ребенок,
в одной рубашонке, молча, пристально поглядит на вошедшего и робко спрячется опять.
Пока между нами любовь
появилась в виде легкого, улыбающегося видения, пока она звучала
в Casta diva, носилась
в запахе сиреневой ветки,
в невысказанном участии,
в стыдливом взгляде, я не доверял ей, принимая ее за игру воображения и шепот самолюбия.
Но только Обломов ожил, только
появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней
в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет, не суетясь; там остановится на полдороге
в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
Встает он
в семь часов, читает, носит куда-то книги. На лице ни сна, ни усталости, ни скуки. На нем
появились даже краски,
в глазах блеск, что-то вроде отваги или, по крайней мере, самоуверенности. Халата не видать на нем: Тарантьев увез его с собой к куме с прочими вещами.
Он ушел, а Обломов сел
в неприятном расположении духа
в кресло и долго, долго освобождался от грубого впечатления. Наконец он вспомнил нынешнее утро, и безобразное явление Тарантьева вылетело из головы; на лице опять
появилась улыбка.
Хозяйственные размахи Агафьи Матвеевны вдруг приостановились: осетрина, белоснежная телятина, индейки стали
появляться на другой кухне,
в новой квартире Мухоярова.
Он пророчески вглядывался
в даль, и там, как
в тумане,
появлялся ему образ чувства, а с ним и женщины, одетой его цветом и сияющей его красками, образ такой простой, но светлый, чистый.
И сама история только
в тоску повергает: учишь, читаешь, что вот-де настала година бедствий, несчастлив человек; вот собирается с силами, работает, гомозится, страшно терпит и трудится, все готовит ясные дни. Вот настали они — тут бы хоть сама история отдохнула: нет, опять
появились тучи, опять здание рухнуло, опять работать, гомозиться… Не остановятся ясные дни, бегут — и все течет жизнь, все течет, все ломка да ломка.
— Нет, не воскресят к деятельности, по крайней мере, заставят его оглянуться вокруг себя и переменить свою жизнь на что-нибудь лучшее. Он будет не
в грязи, а близ равных себе, с нами. Я только
появилась тогда — и он
в одну минуту очнулся и застыдился…
Еще сильнее, нежели от упреков, просыпалась
в нем бодрость, когда он замечал, что от его усталости уставала и она, делалась небрежною, холодною. Тогда
в нем
появлялась лихорадка жизни, сил, деятельности, и тень исчезала опять, и симпатия била опять сильным и ясным ключом.
Все замолкло на минуту, хозяйка вышла на кухню посмотреть, готов ли кофе. Дети присмирели.
В комнате послышалось храпенье, сначала тихое, как под сурдиной, потом громче, и когда Агафья Матвеевна
появилась с дымящимся кофейником, ее поразило храпенье, как
в ямской избе.
В снах тоже
появилась своя жизнь: они населились какими-то видениями, образами, с которыми она иногда говорила вслух… они что-то ей рассказывают, но так неясно, что она не поймет, силится говорить с ними, спросить, и тоже говорит что-то непонятное. Только Катя скажет ей поутру, что она бредила.
После обеда, лишь только было он, лежа на диване, начал кивать головой, одолеваемый дремотой, дверь из хозяйской половины отворилась, и оттуда
появилась Агафья Матвеевна с двумя пирамидами чулок
в обеих руках.
Откуда-то
появился сонный мужик
в тулупе и, загораживая рукой глаза от солнца, лениво смотрел на Обломова и на коляску.
Вовек не позабудется
Народом Евфросиньюшка,
Посадская вдова:
Как Божия посланница,
Старушка
появляетсяВ холерные года...
Уже совсем стемнело, и на юге, куда он смотрел, не было туч. Тучи стояли с противной стороны. Оттуда вспыхивала молния, и слышался дальний гром. Левин прислушивался к равномерно падающим с лип
в саду каплям и смотрел на знакомый ему треугольник звезд и на проходящий
в середине его млечный путь с его разветвлением. При каждой вспышке молнии не только млечный путь, но и яркие звезды исчезали, но, как только потухала молния, опять, как будто брошенные какой-то меткой рукой,
появлялись на тех же местах.
Когда Алексей Александрович
появился на скачках, Анна уже сидела
в беседке рядом с Бетси,
в той беседке, где собиралось всё высшее общество.
Вронский
в первый раз испытывал против Анны чувство досады, почти злобы за ее умышленное непонимание своего положения. Чувство это усиливалось еще тем, что он не мог выразить ей причину своей досады. Если б он сказал ей прямо то, что он думал, то он сказал бы: «
в этом наряде, с известной всем княжной
появиться в театре — значило не только признать свое положение погибшей женщины, но и бросить вызов свету, т. е. навсегда отречься от него».
Когда же
появился Вронский, она еще более была рада, утвердившись
в своем мнении, что Кити должна сделать не просто хорошую, но блестящую партию.
Потные, измученные скакавшие лошади, провожаемые конюхами, уводились домой, и одна зa другой
появлялись новые к предстоящей скачке, свежие, большею частию английские лошади,
в капорах, со своими поддернутыми животами,похожие на странных огромных птиц.
— Ну-с, он
появился здесь вскоре после тебя, и, как я понимаю, он по уши влюблен
в Кити, и ты понимаешь, что мать….
В ней было возбуждение и быстрота соображения, которые
появляются у мужчин пред сражением, борьбой,
в опасные и решительные минуты жизни, те минуты, когда раз навсегда мужчина показывает свою цену и то, что всё прошедшее его было не даром, а приготовлением к этим минутам.
Наконец на третий месяц
в серьезном журнале
появилась критическая статья. Сергей Иванович знал и автора статьи. Он встретил его раз у Голубцова.
В соседней бильярдной слышались удары шаров, говор и смех. Из входной двери
появились два офицера: один молоденький, с слабым, тонким лицом, недавно поступивший из Пажеского корпуса
в их полк; другой пухлый, старый офицер с браслетом на руке и заплывшими маленькими глазами.
Благовидная молодайка с полными, оттягивавшими ей плечи ведрами прошла
в сени.
Появились откуда-то еще бабы молодые, красивые, средние и старые некрасивые, с детьми и без детей.
Мадам Шталь принадлежала к высшему обществу, но она была так больна, что не могла ходить, и только
в редкие хорошие дни
появлялась на водах
в колясочке.
В то время
в петербургском свете изредка
появлялась женщина, которую не забыли до сих пор, княгиня Р. У ней был благовоспитанный и приличный, но глуповатый муж и не было детей.
Митю поместили тут же; у него уже
появилась нянюшка
в глазетовом кокошнике.
Лестница заскрипела под быстрыми шагами… Он оттолкнул ее от себя прочь и откинулся головой на подушку. Дверь растворилась — и веселый, свежий, румяный
появился Николай Петрович. Митя, такой же свежий и румяный, как и отец, подпрыгивал
в одной рубашечке на его груди, цепляясь голыми ножками за большие пуговицы его деревенского пальто.
Павла Петровича она боялась больше, чем когда-либо; он с некоторых пор стал наблюдать за нею и неожиданно
появлялся, словно из земли вырастал за ее спиною
в своем сьюте, с неподвижным зорким лицом и руками
в карманах.
Скоро
появилась сама Одинцова
в простом утреннем платье.
Она скоро ушла к себе
в комнату и
появилась только к завтраку.
И Николай Петрович вынул из заднего кармана сюртука пресловутую брошюру Бюхнера, [Бюхнер Людвиг (1824–1899) — немецкий естествоиспытатель и философ, основоположник вульгарного материализма. Его книга «Материя и сила»
в русском переводе
появилась в 1860 году.] девятого издания.
Он начал
появляться всюду, как только вышел
в офицеры.
Так люди на пароходе,
в море, разговаривают и смеются беззаботно, ни дать ни взять, как на твердой земле; но случись малейшая остановка,
появись малейший признак чего-нибудь необычайного, и тотчас же на всех лицах выступит выражение особенной тревоги, свидетельствующее о постоянном сознании постоянной опасности.
Через четверть часа мы уже сидели на дощанике Сучка. (Собак мы оставили
в избе под надзором кучера Иегудиила.) Нам не очень было ловко, но охотники народ неразборчивый. У тупого, заднего конца стоял Сучок и «пихался»; мы с Владимиром сидели на перекладине лодки; Ермолай поместился спереди, у самого носа. Несмотря на паклю, вода скоро
появилась у нас под ногами. К счастью, погода была тихая, и пруд словно заснул.
Не успели мы ступить несколько шагов, как нам навстречу из-за густой ракиты выбежала довольно дрянная легавая собака, и вслед за ней
появился человек среднего роста,
в синем, сильно потертом сюртуке, желтоватом жилете, панталонах цвета гри-де-лень или блё-д-амур [Розовато-серого (от фр. gris de lin)… голубовато-серого (от фр. bleu d’amour).], наскоро засунутых
в дырявые сапоги, с красным платком на шее и одноствольным ружьем за плечами.
Он много видел, много знал, и от него я многому научился; например: из его рассказов узнал я, что каждое лето, перед покосом,
появляется в деревнях небольшая тележка особенного вида.