Неточные совпадения
Она пряталась от него или выдумывала болезнь, когда
глаза ее, против воли,
теряли бархатную мягкость, глядели как-то сухо и горячо, когда на лице лежало тяжелое облако, и она, несмотря на все старания, не могла принудить себя улыбнуться, говорить, равнодушно слушала самые горячие новости политического мира, самые любопытные объяснения нового шага в науке, нового творчества в искусстве.
До самого вечера и в течение всего следующего дня Василий Иванович придирался ко всем возможным предлогам, чтобы входить в комнату сына, и хотя он не только не упоминал об его ране, но даже старался говорить о самых посторонних предметах, однако он так настойчиво заглядывал ему в
глаза и так тревожно наблюдал за ним, что Базаров
потерял терпение и погрозился уехать.
«Конечно, это она потому, что стареет и ревнует», — думал он, хмурясь и глядя на часы. Мать просидела с ним не более получаса, а казалось, что прошло часа два. Было неприятно чувствовать, что за эти полчаса она что-то
потеряла в
глазах его. И еще раз Клим Самгин подумал, что в каждом человеке можно обнаружить простенький стерженек, на котором человек поднимает флаг своей оригинальности.
На диване было неудобно, жестко, болел бок, ныли кости плеча. Самгин решил перебраться в спальню, осторожно попробовал встать, — резкая боль рванула плечо, ноги подогнулись. Держась за косяк двери, он подождал, пока боль притихла, прошел в спальню, посмотрел в зеркало: левая щека отвратительно опухла, прикрыв
глаз, лицо казалось пьяным и,
потеряв какую-то свою черту, стало обидно похоже на лицо регистратора в окружном суде, человека, которого часто одолевали флюсы.
Черные
глаза ее необыкновенно обильно вспотели слезами, и эти слезы показались Климу тоже черными. Он смутился, — Лидия так редко плакала, а теперь, в слезах, она стала похожа на других девочек и,
потеряв свою несравненность, вызвала у Клима чувство, близкое жалости. Ее рассказ о брате не тронул и не удивил его, он всегда ожидал от Бориса необыкновенных поступков. Сняв очки, играя ими, он исподлобья смотрел на Лидию, не находя слов утешения для нее. А утешить хотелось, — Туробоев уже уехал в школу.
Иноков вздохнул, оглянулся и пальцами обеих рук вытер
глаза; лицо его,
потеряв обычное выражение хмурости, странно обмякло.
Она вдруг замолчала. Самгин привстал, взглянул на нее и тотчас испуганно выпрямился, — фигура женщины
потеряла естественные очертания, расплылась в кресле, голова бессильно опустилась на грудь, был виден полузакрытый
глаз, странно потемневшая щека, одна рука лежала на коленях, другая свесилась через ручку кресла.
Он видел, что лицо Дуняши вытягивается,
теряет краски оживления, становится пестреньким, — выступили веснушки, и она прищурила
глаза.
Самгин почувствовал, что он
теряет сознание, встал, упираясь руками в стену, шагнул, ударился обо что-то гулкое, как пустой шкаф. Белые облака колебались пред
глазами, и
глазам было больно, как будто горячая пыль набилась в них. Он зажег спичку, увидел дверь, погасил огонек и, вытолкнув себя за дверь, едва удержался на ногах, — все вокруг колебалось, шумело, и ноги были мягкие, точно у пьяного.
— Ф-фа! — произнес Лютов, пошатнувшись и крепко прищурив
глаза, но в то же время хватая со стола бутылку. — Это… случай! Ей-богу — дешево отделались! Шапку я
потерял, — украли, конечно! По затылку получил, ну — не очень.
Когда он, один, пил чай, явились Туробоев и Варавка, серые, в пыльниках; Варавка был похож на бочку, а Туробоев и в сером, широком мешке не
потерял своей стройности, а сбросив с плеч парусину, он показался Климу еще более выпрямленным и подчеркнуто сухим. Его холодные
глаза углубились в синеватые тени, и что-то очень печальное, злое подметил Клим в их неподвижном взгляде.
Варвара смотрела на него испуганно и не скрывая изумления, — Лютов вдруг опьянел, его косые
глаза потеряли бойкость, он дергался, цапал пальцами вилку и не мог поймать ее.
Белизна рубахи резко оттеняла землистую кожу сухого, костлявого лица и круглую, черную дыру беззубого рта, подчеркнутого седыми волосами жиденьких усов. Голубые
глаза проповедника
потеряли былую ясность и казались маленькими, точно
глаза подростка, но это, вероятно, потому, что они ушли глубоко в глазницы.
Офицер снова громче щелкнул ножницами и швырнул их на стол, а
глаза его,
потеряв естественную форму, расширились, стали как будто плоскими.
Стремительные
глаза Лютова бегали вокруг Самгина, не в силах остановиться на нем, вокруг дьякона, который разгибался медленно, как будто боясь, что длинное тело его не уставится в комнате. Лютов обожженно вертелся у стола,
теряя туфли с босых ног; садясь на стул, он склонялся головою до колен, качаясь, надевал туфлю, и нельзя было понять, почему он не падает вперед, головою о пол. Взбивая пальцами сивые волосы дьякона, он взвизгивал...
Его округлая, плотная фигура
потеряла свою упругость, легкость, серый, затейливого покроя костюм был слишком широк, обнаруживал незаметную раньше угловатость движений, круглое лицо похудело, оплыло, и широко открылись незнакомые Самгину жалкие, собачьи
глаза.
Сняв очки, Самгин крепко закрыл
глаза. Было жалко
потерять женщину. Еще более жалко было себя. Желчно усмехаясь, он спросил...
Сняв пальто, он оказался в сюртуке, в накрахмаленной рубашке с желтыми пятнами на груди, из-под коротко подстриженной бороды торчал лиловый галстух бабочкой. Волосы на голове он тоже подстриг, они лежали раздвоенным чепчиком, и лицо Томилина
потеряло сходство с нерукотворенным образом Христа. Только фарфоровые
глаза остались неподвижны, и, как всегда, хмурились колючие, рыжие брови.
Поредевшие встрепанные волосы обнажали бугроватый череп; лысина, увеличив лоб, притиснув глазницы, сделала
глаза меньше, острее; белки приняли металлический блеск ртути, покрылись тонким рисунком красных жилок, зрачки
потеряли форму, точно зазубрились, и стали еще более непослушны, а под
глазами вспухли синеватые подушечки, и нос опустился к толстым губам.
Еще недавно вещи, привычные
глазу, стояли на своих местах, не возбуждая интереса к ним, но теперь они чем-то притягивали к себе, тогда как другие, интересные и любимые,
теряли свое обаяние.
Часть их
теряла паруса, мачты и, захлебываясь волной, опускалась в тьму пучин, где мелькают фосфорические
глаза рыб.
Понемногу он
потерял все, кроме главного — своей странной летящей души; он
потерял слабость, став широк костью и крепок мускулами, бледность заменил темным загаром, изысканную беспечность движений отдал за уверенную меткость работающей руки, а в его думающих
глазах отразился блеск, как у человека, смотрящего на огонь.
Луна взошла, но туман был так силен, что фрегат то пропадал из
глаз, то вдруг появлялся; не раз мы его совсем
теряли из виду и тогда правили по звездам, но и те закрывались.
Знатоки русской женской красоты могли бы безошибочно предсказать, глядя на Грушеньку, что эта свежая, еще юношеская красота к тридцати годам
потеряет гармонию, расплывется, самое лицо обрюзгнет, около
глаз и на лбу чрезвычайно быстро появятся морщиночки, цвет лица огрубеет, побагровеет может быть, — одним словом, красота на мгновение, красота летучая, которая так часто встречается именно у русской женщины.
Но Маслова не отвечала своим товаркам, а легла на нары и с уставленными в угол косыми
глазами лежала так до вечера. В ней шла мучительная работа. То, что ей сказал Нехлюдов, вызывало ее в тот мир, в котором она страдала и из которого ушла, не поняв и возненавидев его. Она теперь
потеряла то забвение, в котором жила, а жить с ясной памятью о том, что было, было слишком мучительно. Вечером она опять купила вина и напилась вместе с своими товарками.
Если бы явилась в том круге такая, она
потеряла бы свой характер, свою прелесть: ее, как игрока, увлекут от прочного и доброго пути, или она утратит цену в
глазах поклонников,
потеряв свободу понятий и нравов.
Теперь ее единственным счастьем на миг — было бы обернуться, взглянуть на него хоть раз и поскорее уйти навсегда, но, уходя, измерить хоть
глазами — что она
теряла. Ей было жаль этого уносящегося вихря счастья, но она не смела обернуться: это было бы все равно что сказать да на его роковой вопрос, и она в тоске сделала шага два на крутизну.
— Никто! Я выдумала, я никого не люблю, письмо от попадьи! — равнодушно сказала она, глядя на него, как он в волнении глядел на нее воспаленными
глазами, и ее
глаза мало-помалу
теряли свой темный бархатный отлив, светлели и, наконец, стали прозрачны. Из них пропала мысль, все, что в ней происходило, и прочесть в них было нечего.
В черных
глазах этого человека сквозил ум, на губах постоянно играла улыбка, и в то же время лицо его никогда не
теряло серьезности.
С этого памятного вечера и Януш, и старый зáмок, от которого прежде веяло на меня каким-то смутным величием,
потеряли в моих
глазах всю свою привлекательность.
Папа, который в Москве почти совсем не занимался нами и с вечно озабоченным лицом только к обеду приходил к нам, в черном сюртуке или фраке, — вместе с своими большими выпущенными воротничками рубашки, халатом, старостами, приказчиками, прогулками на гумно и охотой, много
потерял в моих
глазах.
Иногда он прерывал работу, садился рядом со мною, и мы долго смотрели в окно, как сеет дождь на крыши, на двор, заросший травою, как беднеют яблони,
теряя лист. Говорил Хорошее Дело скупо, но всегда какими-то нужными словами; чаще же, желая обратить на что-либо мое внимание, он тихонько толкал меня и показывал
глазом, подмигивая.
Скоро они превратились в маленькие, едва заметные точки, и если я не
потерял их из виду, то только потому, что не спускал с них
глаз.
Даже то дело, для которого он столько работал, теперь как-то начинало
терять интерес в его
глазах.
В мельничном флигельке скоро собрались все, то есть Нагибин, Телкин, поп Савел и Ипат, который теперь жил в деревне, так как в городе ему решительно нечего было делать. Впрочем, верный слуга Привалова не особенно горевал о таком перемещении: барин своей женитьбой
потерял в его
глазах всякую цену. «Одним словом, как есть пропащий человек!»
Из Суслона скитники поехали вниз по Ключевой. Михей Зотыч хотел посмотреть, что делается в богатых селах. Везде было то же уныние, как и в Суслоне. Народ
потерял голову. Из-под Заполья вверх по Ключевой быстро шел голодный тиф. По дороге попадались бесцельно бродившие по уезду мужики, — все равно работы нигде не было, а дома сидеть не у чего. Более малодушные уходили из дому, куда
глаза глядят, чтобы только не видеть голодавшие семьи.
К ней вернулся весь лексикон заведения, но Симановский,
потеряв пенсне, с перекошенным лицом глядел на нее мутными
глазами и породил что попало...
И он снял с одного из гробов крышку, еще не заколоченную гвоздями. Там лежала одетая кое-как в отребья морщинистая старуха с отекшим синим лицом. Левый
глаз у нее был закрыт, а правый таращился и глядел неподвижно и страшно, уже
потерявши свой блеск и похожий на залежавшуюся слюду.
— Совесть-то есть, аль на базаре
потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи
глаз не смыкают, а он еще спрашивает… Ну, парень, была бы моя воля, так бы я тебя отделала, что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
— Что, бесстыжие твои
глаза? — быстро спросила она. — Нечего рожу-то воротить, гляди прямо, коли совести не
потерял… Чего вздрогнул?.. Сказывай!
Лозаннский, уже пожилой эмигрант, жил в мансарде;
потерял надежду вернуться на родину и переживал уже полную"резиньяцию", помирился с горькой участью изгнанника, который испытывал падение своих молодых грез и долгих упований. Но другой, в Женеве, из земских деятелей, оставался все таким же оптимистом. На прощанье он мне говорил, пожимая мне руку, с блеском в
глазах...
Человеческий организм должен, наконец, установиться и вполне приспособиться к условиям существования. Но в каком направлении пойдет само это приспособление? Ястреб, с головокружительной высоты различающий
глазом приникшего к земле жаворонка, приспособлен к условиям существования; но приспособлен к ним и роющийся в земле слепой крот. К чему же предстоит приспособляться человеку — к свободе ястреба или к рабству крота? Предстоит ли ему улучшать и совершенствовать имеющиеся у него свойства или
терять их?
Тут он открыл
глаза и возвел их к нерадостному, уходящему в темь потолку покоя. Как будто светом изнутри стали наливаться темные зрачки, белок
глаз стал как бы прозрачен, голубоват.
Глаза остановились в выси, потом помутнели и
потеряли эту мимолетную красу.
Мне кажется, что эта почтенная книга, по которой впоследствии я выучился славянскому чтению, сильно уронила в наших
глазах грозную репутацию чорта, и мы, допуская его существование,
потеряли к нему всякое уважение и страх.
Уговаривать и исправлять в таких случаях низко; ты бы
потерял в моих
глазах всякую цену, хотя бы и исправленный…
Паратов. Об вас я всегда буду думать с уважением, но женщины вообще, после вашего поступка, много
теряют в
глазах моих.
Она бедна, жениться на ней, при его настоящем положении, было бы безумием, но обладать ею, сделать ее своею помощницею, своею союзницею… Княгиня, думал он далее, уже начала следить за ним ревнивыми
глазами, она мешает ему, надо вразумить ее, с ней он справится, он заставит ее смотреть на все его
глазами! Она влюблена и не захочет
потерять его; но когда удастся ему на досуге переговорить с ней?
— Это одна из жертв Гиршфельда, — заключил свой рассказ Карнеев, — я не могу этого доказать, но я чувствую. Ему понадобилась не она, а ее деньги, которые должны перейти к ее сестре, а та в его руках. Он погубит и другую, погубит и Антона, я старался раскрыть ему
глаза, но безуспешно; я достиг лишь того, что
потерял в нем друга, теперь
теряю существо, которое для меня более чем друг. Я один, совсем один. Знаете ли вы, что значит быть одному? Я чужд миру и мир чужд мне.
Он ушел. Она осталась одна. Бледная, изнеможденная, с горящими, как у кошки,
глазами, с высохшими губами, она скорее упала, чем уселась на скамейку. Долго, очень долго она сидела без движения, без мыслей.
Глаза ее мало-помалу
теряли свой блеск; руки опустились; головка ее медленно наклонялась все ниже и ниже.
Он
потерял почти все волосы, лицо его осунулось, походка не была так тверда, и он уже ходил сгорбившись, одни
глаза были так же юны, как и в прежнее время.