Неточные совпадения
— Да ведь соболезнование в карман не
положишь, — сказал Плюшкин. — Вот возле меня живет капитан; черт знает его, откуда взялся, говорит — родственник: «Дядюшка, дядюшка!» — и в руку целует, а как
начнет соболезновать, вой такой подымет, что уши береги. С лица весь красный: пеннику, чай, насмерть придерживается. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, или театральная актриса выманила, так вот он теперь и соболезнует!
— Вот ваше письмо, —
начала она,
положив его на стол. — Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать: говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
—
Положим, Лужин теперь не захотел, —
начал он, не взглядывая на Соню. — Ну а если б он захотел или как-нибудь в расчеты входило, ведь он бы упрятал вас в острог-то, не случись тут меня да Лебезятникова. А?
В молодой и горячей голове Разумихина твердо укрепился проект
положить в будущие три-четыре года, по возможности, хоть
начало будущего состояния, скопить хоть несколько денег и переехать в Сибирь, где почва богата во всех отношениях, а работников, людей и капиталов мало; там поселиться в том самом городе, где будет Родя, и… всем вместе
начать новую жизнь.
Захар
начал шарить в карманах, вынул полтинник, гривенник и
положил на стол.
Ведь мое сердце
начало биться давно:
положим, билось фальшиво, невпопад, но это самое научило меня различать его правильное биение от случайного.
Но глубоко и тяжело завален
клад дрянью, наносным сором. Кто-то будто украл и закопал в собственной его душе принесенные ему в дар миром и жизнью сокровища. Что-то помешало ему ринуться на поприще жизни и лететь по нему на всех парусах ума и воли. Какой-то тайный враг наложил на него тяжелую руку в
начале пути и далеко отбросил от прямого человеческого назначения…
А ваше, ваше, может быть,
положит в них
начало… болезни… боюсь сказать какой; хотя не закраснеетесь, но рассердитесь.
Поверяя богу в теплой молитве свои чувства, она искала и находила утешение; но иногда, в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение для человека доставляют слезы и участие живого существа, она
клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська
начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «Полно, я и без тебя знаю, что скоро умру».
— Я
полагаю… —
начала было Дарья Александровна, но в это время Васенька Весловский, наладив коба на галоп с правой ноги, грузно шлепаясь в своей коротенькой жакетке о замшу дамского седла, прогалопировал мимо них.
В кабинете Алексей Александрович прошелся два раза и остановился у огромного письменного стола, на котором уже были зажжены вперед вошедшим камердинером шесть свечей, потрещал пальцами и сел, разбирая письменные принадлежности.
Положив локти на стол, он склонил на бок голову, подумал с минуту и
начал писать, ни одной секунды не останавливаясь. Он писал без обращения к ней и по-французски, упоребляя местоимение «вы», не имеющее того характера холодности, который оно имеет на русском языке.
— Нисколько, — сказал он, — позволь. Ты не можешь видеть своего положения, как я. Позволь мне сказать откровенно свое мнение. — Опять он осторожно улыбнулся своею миндальною улыбкой. — Я
начну сначала: ты вышла замуж за человека, который на двадцать лет старше тебя. Ты вышла замуж без любви или не зная любви. Это была ошибка,
положим.
То же самое думал ее сын. Он провожал ее глазами до тех пор, пока не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице. В окно он видел, как она подошла к брату,
положила ему руку на руку и что-то оживленно
начала говорить ему, очевидно о чем-то не имеющем ничего общего с ним, с Вронским, и ему ото показалось досадным.
— Я не переставая думаю о том же. И вот что я
начал писать,
полагая, что я лучше скажу письменно и что мое присутствие раздражает ее, — сказал он, подавая письмо.
Так как смолоду у него была способность к живописи и так как он, нe зная, куда тратить свои деньги,
начал собирать гравюры, он остановился на живописи, стал заниматься ею и в нее
положил тот незанятый запас желаний, который требовал удовлетворения.
— Итак, вы
полагаете, —
начал он…
— Отчего не упоминать? Но я
полагаю, что вы и тут придаете слишком большое значение мгновенному впечатлению. Я
начинаю подозревать, что вы склонны к преувеличению.
Варавка вытащил бороду из-под салфетки,
положил ее на ладонь, полюбовался ею и снова
начал есть, не прерывая своих жалоб.
— Разумеется, — ворчливо сказал Варавка и,
положив руку на плечо Клима, раскачивая его,
начал убеждать...
Она замолчала, взяв со стола книгу, небрежно перелистывая ее и нахмурясь, как бы решая что-то. Самгин подождал ее речей и
начал рассказывать об Инокове, о двух последних встречах с ним, — рассказывал и думал: как отнесется она?
Положив книгу на колено себе, она выслушала молча, поглядывая в окно, за плечо Самгина, а когда он кончил, сказала вполголоса...
Матушка отыскала мой паспорт, хранившийся в ее шкатулке вместе с сорочкою, в которой меня крестили, и вручила его батюшке дрожащею рукою. Батюшка прочел его со вниманием,
положил перед собою на стол и
начал свое письмо.
Исправник смиренно
положил в карман свою бумагу и молча принялся за гуся с капустой. Между тем слуги успели уже несколько раз обойти гостей, наливая каждому его рюмку. Несколько бутылок горского и цимлянского громко были уже откупорены и приняты благосклонно под именем шампанского, лица
начинали рдеть, разговоры становились звонче, несвязнее и веселее.
Гости
начали с этого и до супу уничтожили все сладкие пирожки и конфекты,
полагая, что если поставлено, то медлить нечего.
«
Положите метку, — сказал дедушка, — когда назад пойдем, так я вам и скажу, где кончится канал и где
начало океана…
Некоторые, сидя,
клали голову на столик, а цирюльник, обрив, преприлежно
начинал поколачивать потом еще по спине, долго и часто, этих сибаритов.
На одном берегу собралось множество народа; некоторые просили знаками наших пристать, показывая какую-то бумагу, и когда они пристали, то корейцы бумаги не дали, а привели одного мужчину,
положили его на землю и
начали бить какой-то палкой в виде лопатки.
Она бросалась на гроб, обнимала его руками,
клала на него голову, на минуту умолкала, потом со стоном
начинала опять свою плачевную песнь.
«Помилуйте! —
начали потом пугать меня за обедом у начальника порта, где собиралось человек пятнадцать за столом, — в качках возят старух или дам». Не знаю, какое различие
полагал собеседник между дамой и старухой. «А старика можно?» — спросил я. «Можно», — говорят. «Ну так я поеду в качке».
Потом стало ворочать его то в одну, то в другую сторону с такой быстротой, что в тридцать минут, по словам рапорта, было сделано им сорок два оборота! Наконец
начало бить фрегат, по причине переменной прибыли и убыли воды, об дно, о свои якоря и
класть то на один, то на другой бок. И когда во второй раз
положило — он оставался в этом положении с минуту…
— А ну-те, ребята, давайте крестить! — закричит к нам. — Так его! так его! хорошенько! — и
начнет класть кресты. А то проклятое место, где не вытанцывалось, загородил плетнем, велел кидать все, что ни есть непотребного, весь бурьян и сор, который выгребал из баштана.
Тут он почесал плеча, утерся полою,
положил обе руки на стол и
начал...
Начали третью партию, мало-помалу разговор о Мите затих; но, докончив третью партию, Петр Ильич больше играть не пожелал,
положил кий и, не поужинав, как собирался, вышел из трактира.
«Там новые люди, — решил ты еще прошлою весной, сюда собираясь, — они
полагают разрушить все и
начать с антропофагии.
— А как бы я не ввязался-с? Да я и не ввязывался вовсе, если хотите знать в полной точности-с. Я с самого
начала все молчал, возражать не смея, а они сами определили мне своим слугой Личардой при них состоять. Только и знают с тех пор одно слово: «Убью тебя, шельму, если пропустишь!» Наверно
полагаю, сударь, что со мной завтра длинная падучая приключится.
— Брат, — дрожащим голосом
начал опять Алеша, — я сказал тебе это потому, что ты моему слову поверишь, я знаю это. Я тебе на всю жизнь это слово сказал: не ты! Слышишь, на всю жизнь. И это Бог
положил мне на душу тебе это сказать, хотя бы ты с сего часа навсегда возненавидел меня…
Когда ему предоставлено было слово, он медленно встал, обнаружив всю свою грациозную фигуру в шитом мундире, и,
положив обе руки на конторку, слегка склонив голову, оглядел залу, избегая взглядом подсудимых, и
начал...
Все лежали, некоторые захрапели, только старушка, всегда долго молившаяся, всё еще
клала поклоны перед иконой, а дочь дьячка, как только надзирательница ушла, встала и опять
начала ходить взад и вперед по камере.
— Видно, у них всё так, — сказала корчемница и, вглядевшись в голову девочки,
положила чулок подле себя, притянула к себе девочку между ног и
начала быстрыми пальцами искать ей в голове. — «Зачем вином торгуешь?» А чем же детей кормить? — говорила она, продолжая свое привычное дело.
«Милая Наташа, не могу уехать под тяжелым впечатлением вчерашнего разговора с Игнатьем Никифоровичем…»
начал он. «Что же дальше? Просить простить за то, чтò я вчера сказал? Но я сказал то, что думал. И он подумает, что я отрекаюсь. И потом это его вмешательство в мои дела… Нет, не могу», и, почувствовав поднявшуюся опять в нем ненависть к этому чуждому, самоуверенному, непонимающему его человеку, Нехлюдов
положил неконченное письмо в карман и, расплатившись, вышел на улицу и поехал догонять партию.
— Послушайте, cousin… —
начала она и остановилась на минуту, затрудняясь, по-видимому, продолжать, —
положим, если б… enfin si c’etait vrai [словом, если б это была правда (фр.).] — это быть не может, — скороговоркой, будто в скобках, прибавила она, — но что… вам… за дело после того, как…
Он видел, что собирается гроза, и
начал метаться в беспокойстве, не зная, чем отвратить ее! Он поджимал под себя ноги и
клал церемонно шляпу на колени или вдруг вскакивал, подходил к окну и высовывался из него почти до колен.
Он молчал, она подала ему чашку и подвинула хлеб. А сама
начала ложечкой пить кофе,
кладя иногда на ложку маленькие кусочки мякиша.
После каждого выстрела он прислушивался несколько минут, потом шел по тропинке, приглядываясь к кустам, по-видимому ожидая Веру. И когда ожидания его не сбывались, он возвращался в беседку и
начинал ходить под «чертову музыку», опять бросался на скамью, впуская пальцы в волосы, или ложился на одну из скамей,
кладя по-американски ноги на стол.
— Ну,
положим, я… люблю, — понизив еще голос,
начала она.
Вековые дубы, могучие кедры, черная береза, клен, аралия, ель, тополь, граб, пихта, лиственница и тис росли здесь в живописном беспорядке. Что-то особенное было в этом лесу. Внизу, под деревьями, царил полумрак. Дерсу шел медленно и, по обыкновению, внимательно смотрел себе под ноги. Вдруг он остановился и, не спуская глаз с какого-то предмета, стал снимать котомку,
положил на землю ружье и сошки, бросил топор, затем лег на землю ничком и
начал кого-то о чем-то просить.
— Вот какое и вот какое дело, Алексей Петрович! Знаю, что для вас это очень серьезный риск; хорошо, если мы помиримся с родными, а если они
начнут дело? вам может быть беда, да и наверное будет; но… Никакого «но» не мог отыскать в своей голове Лопухов: как, в самом деле, убеждать человека, чтобы он за нас
клал шею в петлю!
— Я и не употребляла б их, если бы
полагала, что она будет вашею женою. Но я и
начала с тою целью, чтобы объяснить вам, что этого не будет и почему не будет. Дайте же мне докончить. Тогда вы можете свободно порицать меня за те выражения, которые тогда останутся неуместны по вашему мнению, но теперь дайте мне докончить. Я хочу сказать, что ваша любовница, это существо без имени, без воспитания, без поведения, без чувства, — даже она пристыдила вас, даже она поняла все неприличие вашего намерения…
— Я вам сказала: одна, что я могу
начать? Я не знаю, как приняться; и если б знала, где у меня возможность? Девушка так связана во всем. Я независима у себя в комнате. Но что я могу сделать у себя в комнате?
Положить на стол книжку и учить читать. Куда я могу идти одна? С кем я могу видеться одна? Какое дело я могу делать одна?
Он сказал, что его дела устроятся в
начале июля, —
положим, 10–го: ведь это уж не
начало.
Абсолютное, не теряя абсолютности своей,
полагает в себе относительное как самостоятельное бытие — реальное, живое
начало.