Неточные совпадения
Но, пробыв два месяца один в деревне, он убедился, что это не было одно из тех влюблений, которые он испытывал в первой молодости; что чувство это не давало ему минуты
покоя; что он не мог жить, не решив
вопроса: будет или не будет она его женой; и что его отчаяние происходило только от его воображения, что он не имеет никаких доказательств в том, что ему будет отказано.
Весь
вопрос в том, отстаиваются ли в войне какие-нибудь ценности, более высокие, чем человеческое благополучие, чем
покой и удовлетворенность современного поколения?
Старшина высказывал какие-то соображения, что всё дело в экспертизе. Петр Герасимович что-то шутил с приказчиком-евреем, и они о чем-то захохотали. Нехлюдов односложно отвечал на обращенные к нему
вопросы и желал только одного — чтобы его оставили в
покое.
Но, мимо всего другого, я поражен был
вопросом: «Почему она думает, что теперь что-то настало и что он даст ей
покой? Конечно — потому, что он женится на маме, но что ж она? Радуется ли тому, что он женится на маме, или, напротив, она оттого и несчастна? Оттого-то и в истерике? Почему я этого не могу разрешить?»
— Ах, оставьте меня в
покое! — сказала она с тоской, — вы мучите меня
вопросами…
— Оставь, сделай милость, нынешнее время в
покое. Сколько бы мы с тобой об нем ни судачили — нам его не переменить. Что же касается до того, кто умнее и кто глупее, то, по мнению моему, всякий «умнее» там, где может судить и действовать с большим знанием дела. Вот почему я и полагаю, что в настоящем случае Коронат — умнее.Ведь правда? ведь не можешь же ты не понимать, что поднятый им
вопрос гораздо ближе касается его, нежели тебя?
Графу Алексею Андреевичу, конечно, не нравилось его поведение — он преследовал его своими холодными наставлениями. Михаил Андреевич стал избегать его, как вообще всех людей, и сидел более в своей комнате за бутылкой.
Вопрос о его происхождении не давал ему
покоя. Ему сильно хотелось разрешить его, но кто мог это сделать?
На прямой же
вопрос Виргинского: «Надо идти или нет?» — опять вдруг начал умолять, махая руками, что он «сторона, ничего не знает и чтоб оставили его в
покое».
Такие, или почти такие
вопросы не давали
покоя несчастному Степану ни тогда, как он как вихрь несся по столбовым дорогам, ни тогда, когда он, утомленный бешеной ездой, отдыхал в отведенной ему лучшей станционной комнате.
Немного погодя я, держа свою лошадь за повод, стоял у крылечка и беседовал с дочкой Урбенина, Сашей. Сам Урбенин сидел на ступеньке и, подперев кулаками голову, всматривался в даль, которую видно было в ворота. Он был угрюм, неохотно отвечал на мои
вопросы. Я оставил его в
покое и занялся Сашей.
Санин проснулся очень рано на следующий день. Он находился на высшей степени человеческого благополучия; но не это мешало ему спать;
вопрос, жизненный, роковой
вопрос: каким образом он продаст свое имение как можно скорее и как можно выгоднее — тревожил его
покой. В голове его скрещивались различнейшие планы, но ничего пока еще не выяснилось. Он вышел из дому, чтобы проветриться, освежиться. С готовым проектом — не иначе — хотел он предстать перед Джеммой.
Пили чай. На окне стоял в горшке большой куст белых хризантем. Я невольно все время поглядывала на цветы, и не было почему-то
покоя от
вопроса: почему цветы? Сам он их себе купил или… принес ему кто-нибудь? Купит ли себе парень сам цветы? Или станет ли парень парню приносить цветы?
Сердобольная Наталья Николаевна, сберегая
покой мужа, ухаживала за ним, боясь каким бы то ни было
вопросом нарушить его строгие думы. Она шепотом велела девочке набить жуковским вакштафом и поставить в угол на подносике обе трубки мужа и, подпершись ручкой под подбородок, ждала, когда протоиерей выкушает свой стакан и попросит второй.
Во-первых — абсолютный
покой, во-вторых —
вопрос моей личной хронологии.
В таком безнадежном положении можно волноваться
вопросами только сгоряча, но раз убедившись, что никакие волнения ни к чему не ведут, остается только утихнуть, сложить руки и думать о том, как бы так примоститься, чтобы дерганье как можно меньше нарушало
покой.
— А вы знаете точно, что нужно вашему человечеству: создание нового или разрушение старого государства? Война или мир? Революция или
покой? Кто вы такой, м-р Вандергуд из Иллинойса, что беретесь решать эти
вопросы? Я ошибся: стройте богадельню и университет в Чикаго, это… безопаснее.
В моей комнате, куда я скрылась от ненавистных взглядов, усмешек и
вопросов, было свежо и пахло розами. Я подошла к окну, с наслаждением вдыхая чудный запах…
Покой и тишина царили здесь, в саду, в азалиевых кустах и орешнике… Прекрасно было ночное небо… Почему, почему среди этой красоты моей душе так нестерпимо тяжело?
— Оставишь ли ты его в
покое? Sacré italien! [Чертов итальянец! (итал.)] — вскричал гренадер, оттолкнув прочь итальянца. — Не бойтесь ничего и отвечайте на мои
вопросы: кто вы?
И устами Алеши он ответил на
вопрос Ивана, согласился ли бы он «возвести здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и
покой», если бы «для этого необходимо и неминуемо предстояло замучить всего лишь одно крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачком в грудь, и на неотмщенных слезах его основать это здание», — «нет, не согласился бы».
Жгучая мысль об еде не дает
покоя безазбучным; она день и ночь грызет их существование. Как добыть еду? — в этом весь
вопрос. К счастию, есть штука, называемая безазбучным просвещением, которая ничего не требует, кроме цепких рук и хорошо развитых инстинктов плотоядности, — вот в эту-то штуку они и вгрызаются всею силою своих здоровых зубов…
— Как не выразят? Вздор! Если и не выразят всего, так что ж за беда?
Вопрос поставят… Постой, постой! — горячился Семен, видя, что я хочу его перебить. — Ты скажешь, что
вопрос уже поставлен? Верно! Но этого мало. Нужно задавать его каждый день, каждый час, каждое мгновенье. Нужно, чтобы он не давал людям
покоя. И если я думаю, что мне удастся хоть десятку людей задать этот
вопрос картиной, я должен написать эту картину. Я давно думал об этом, да вот эти все сбивали.
Были и еще минуты радостного
покоя, тихой уверенности, что жизнь пройдет хорошо и никакие ужасы не коснутся любимого сердца: это когда Саша и сестренка Линочка ссорились из-за переводных картинок или
вопроса, большой дождь был или маленький, и бывают ли дожди больше этого. Слыша за перегородкой их взволнованные голоса, мать тихо улыбалась и молилась как будто не вполне в соответствии с моментом: «Господи, сделай, чтобы всегда было так!»
В отрезвляющем, консервативном
покое равнодушной к питерским затеям Москвы Бенни теперь задавал себе
вопрос: зачем он сюда приехал? что такое значит здесь он, фактически русский подданный и документально «натурализованный английский субъект», человек нерусский ни по крови, ни по привычкам и космополит по убеждениям?
Он стал расспрашивать Токарева о его прежней жизни, слушал и сочувственно кивал головою. Токарев рассказывал, а сам приглядывался к Марье Михайловне. В Петербурге, курсисткой, она была тоненькая и худенькая, с большими, чудесными глазами, полными беспокойства и
вопроса. Теперь глаза смотрели мягко и удовлетворенно. Красивое, полное тело под легкою блузою дышало тихим
покоем.
В самом деле, оставил я службу по Министерству путей сообщения и приехал сюда в деревню, чтобы жить в
покое и заниматься литературой по общественным
вопросам.
Клиопа спохватился, умолк и стал таскать мешки, мельник же продолжал браниться. Ворчал он лениво, посасывая после каждой фразы трубку и сплевывая. Когда иссяк рыбный
вопрос, он вспомнил о каких-то его собственных двух мешках, которые якобы «зажулили» когда-то монахи, и стал браниться из-за мешков, потом, заметив, что Евсей пьян и не работает, он оставил в
покое монахов и набросился на работника, оглашая воздух отборною, отвратительною руганью.
Находившиеся в слабо-освещенной комнате неровным шопотом говорили между собой и каждый раз замолкали и полными
вопроса и ожидания глазами оглядывались на дверь, которая вела в
покои умирающего и издавала слабый звук, когда кто-нибудь выходил из нее или входил в нее.