Неточные совпадения
Трудно было дышать в зараженном воздухе; стали опасаться, чтоб к голоду не присоединилась еще чума, и для предотвращения зла, сейчас же составили комиссию, написали проект об устройстве временной больницы
на десять
кроватей, нащипали корпии и
послали во все места по рапорту.
Петрицкий
пошел за перегородку и лег
на свою
кровать.
Накануне погребения, после обеда, мне захотелось спать, и я
пошел в комнату Натальи Савишны, рассчитывая поместиться
на ее постели,
на мягком пуховике, под теплым стеганым одеялом. Когда я вошел, Наталья Савишна лежала
на своей постели и, должно быть, спала; услыхав шум моих шагов, она приподнялась, откинула шерстяной платок, которым от мух была покрыта ее голова, и, поправляя чепец, уселась
на край
кровати.
Он взял ее
на руки,
пошел к себе в нумер, посадил
на кровать и стал раздевать.
— Не знаю, — ответил Самгин, невольно поталкивая гостя к двери, поспешно думая, что это убийство вызовет новые аресты, репрессии, новые акты террора и, очевидно, повторится пережитое Россией двадцать лет тому назад. Он
пошел в спальню, зажег огонь, постоял у постели жены, — она спала крепко, лицо ее было сердито нахмурено. Присев
на кровать свою, Самгин вспомнил, что, когда он сообщил ей о смерти Маракуева, Варвара спокойно сказала...
Вспоминая вчерашний вечер, проведенный у Корчагиных, богатых и знаменитых людей,
на дочери которых предполагалось всеми, что он должен жениться, он вздохнул и, бросив выкуренную папироску, хотел достать из серебряного портсигара другую, но раздумал и, спустив с
кровати гладкие белые ноги, нашел ими туфли, накинул
на полные плечи шелковый халат и, быстро и тяжело ступая,
пошел в соседнюю с спальней уборную, всю пропитанную искусственным запахом элексиров, одеколона, фиксатуаров, духов.
Привалов
пошел в уборную, где царила мертвая тишина. Катерина Ивановна лежала
на кровати, устроенной
на скорую руку из старых декораций; лицо покрылось матовой бледностью, грудь поднималась судорожно, с предсмертными хрипами. Шутовской наряд был обрызган каплями крови. Какая-то добрая рука прикрыла ноги ее синей собольей шубкой. Около изголовья молча стоял Иван Яковлич, бледный как мертвец; у него по лицу катились крупные слезы.
Она увидела, что
идет домой, когда прошла уже ворота Пажеского корпуса, взяла извозчика и приехала счастливо, побила у двери отворившего ей Федю, бросилась к шкапчику, побила высунувшуюся
на шум Матрену, бросилась опять к шкапчику, бросилась в комнату Верочки, через минуту выбежала к шкапчику, побежала опять в комнату Верочки, долго оставалась там, потом
пошла по комнатам, ругаясь, но бить было уже некого: Федя бежал
на грязную лестницу, Матрена, подсматривая в щель Верочкиной комнаты, бежала опрометью, увидев, что Марья Алексевна поднимается, в кухню не попала, а очутилась в спальной под
кроватью Марьи Алексевны, где и пробыла благополучно до мирного востребования.
Как быть! смотритель уступил ему свою
кровать, и положено было, если больному не будет легче,
на другой день утром
послать в С*** за лекарем.
А именно: все время, покуда она жила в доме (иногда месяца два-три), ее кормили и поили за барским столом;
кровать ее ставили в той же комнате, где спала роженица, и, следовательно, ее кровью питали приписанных к этой комнате клопов; затем, по благополучном разрешении, ей уплачивали деньгами десять рублей
на ассигнации и
посылали зимой в ее городской дом воз или два разной провизии, разумеется, со всячинкой.
Он не обедал в этот день и не лег по обыкновению спать после обеда, а долго ходил по кабинету, постукивая
на ходу своей палкой. Когда часа через два мать
послала меня в кабинет посмотреть, не заснул ли он, и, если не спит, позвать к чаю, — то я застал его перед
кроватью на коленях. Он горячо молился
на образ, и все несколько тучное тело его вздрагивало… Он горько плакал.
— Ну, этот из молодых, да ранний, — задумчиво говорил писарь, укладываясь
на кровать с женой. — Далеко
пойдет.
Дядя поманил меня пальцем и
пошел на цыпочках к двери бабушкиной комнаты, а когда я влез
на кровать, он шепнул...
Оказалось, что Онички нет дома. У маркизы сделалась лихорадка; феи уложили ее в постель, укутали и сели по сторонам
кровати; Лиза поехала домой, Арапов
пошел ночевать к Бычкову, а Персиянцева упросил слетать завтра утром в Лефортово и привезти ему, Арапову, оставленные им
на столе корректуры.
Тогда запирались наглухо двери и окна дома, и двое суток кряду
шла кошмарная, скучная, дикая, с выкриками и слезами, с надругательством над женским телом, русская оргия, устраивались райские ночи, во время которых уродливо кривлялись под музыку нагишом пьяные, кривоногие, волосатые, брюхатые мужчины и женщины с дряблыми, желтыми, обвисшими, жидкими телами, пили и жрали, как свиньи, в
кроватях и
на полу, среди душной, проспиртованной атмосферы, загаженной человеческим дыханием и испарениями нечистой кожи.
Бабушка с тетушкой обедали, когда мы приехали, за маленьким столиком у бабушкиной
кровати; прислуга была женская: всех лакеев
посылали на полевую работу.
В зеркале — мои исковерканные, сломанные брови. Отчего и
на сегодня у меня нет докторского свидетельства:
пойти бы ходить, ходить без конца, кругом всей Зеленой Стены — и потом свалиться в
кровать —
на дно… А я должен — в 13‑й аудиториум, я должен накрепко завинтить всего себя, чтобы два часа — два часа не шевелясь… когда надо кричать, топать.
Я ее сейчас из силка вынул, воткнул ее мордою и передними лапами в голенище, в сапог, чтобы она не царапалась, а задние лапки вместе с хвостом забрал в левую руку, в рукавицу, а в правую кнут со стены снял, да и
пошел ее
на своей
кровати учить.
Жилище батарейного командира, которое указал ему часовой, был небольшой 2-х этажный домик со входом с двора. В одном из окон, залепленном бумагой, светился слабый огонек свечки. Денщик сидел
на крыльце и курил трубку. Он
пошел доложить батарейному командиру и ввел Володю в комнату. В комнате между двух окон, под разбитым зеркалом, стоял стол, заваленный казенными бумагами, несколько стульев и железная
кровать с чистой постелью и маленьким ковриком около нее.
Всю вескость последнего правила пришлось вскоре Александрову испытать
на практике, и урок был не из нежных. Вставали юнкера всегда в семь часов утра; чистили сапоги и платье, оправляли койки и с полотенцем, мылом и зубной щеткой
шли в общую круглую умывалку, под медные краны. Сегодняшнее сентябрьское утро было сумрачное, моросил серый дождик; желто-зеленый туман висел за окнами. Тяжесть была во всем теле, и не хотелось покидать
кровати.
И он сел
на свою
кровать против американского господина, вдобавок еще расставивши ноги. Матвей боялся, что американец все-таки обидится. Но он оказался парень простой и покладливый. Услыхав, что разговор
идет о Тамани-холле, он отложил газету, сел
на своей постели, приветливо улыбнулся, и некоторое время оба они сидели с Дымой и пялили друг
на друга глаза.
На лекции
идти было поздно, работа расклеилась, настроение было испорчено, и я согласился. Да и старик все равно не уйдет. Лучше пройтись, а там можно будет всегда бросить компанию. Пока я одевался, Порфир Порфирыч присел
на мою
кровать, заложил ногу
на ногу и старчески дребезжавшим тенорком пропел...
На некоторых
кроватях мальчики помещаются по двое, и здесь и там повсеместно
идет тихий шепот и подсмеиванье над тем, что будет и как будет.
Панауров любил вкусно поесть, любил хорошую сервировку, музыку за обедом, спичи, поклоны лакеев, которым небрежно бросал
на чай по десяти и даже по двадцати пяти рублей; он участвовал всегда во всех подписках и лотереях,
посылал знакомым именинницам букеты, покупал чашки, подстаканники, запонки, галстуки, трости, духи, мундштуки, трубки, собачек, попугаев, японские вещи, древности, ночные сорочки у него были шелковые,
кровать из черного дерева с перламутром, халат настоящий бухарский и т. п., и
на все это ежедневно уходила, как сам он выражался, «прорва» денег.
Долинский поставил чашку со спиртом
на столик у
кровати и
пошел к двери; но тотчас же вернулся снова.
Сон одолевал Нестора Игнатьича. Три ночи, проведенные им в тревоге, утомили его. Долинский не
пошел в свою комнату, боясь, что Даше что-нибудь понадобится и она его не докличется. Он сел
на коврик в ногах ее
кровати и, прислонясь головою к матрацу, заснул в таком положении как убитый.
…Странно… Вот Тит получил листок бумаги, и
на нем ряды черных строчек… Где-то далеко, в захолустном городке Воронежской губернии, их выводила старушка, в старомодном чепце, портрет которой висит над
кроватью Тита. Она запечатала письмо и
послала на почту. За тысячу верст оттуда наш верзила почтальон доставляет его Титу… И
на листке сохранилась улыбка старушки. Тит раскрывает листок, и лицо его светится ответной улыбкой.
Бледный, встревоженный хозяин, вздыхая и покачивая головой, вернулся к себе в спальню. Тетке жутко было оставаться в потемках, и она
пошла за ним. Он сел
на кровать и несколько раз повторил...
Допустим, что я знаменит тысячу раз, что я герой, которым гордится моя родина; во всех газетах пишут бюллетени о моей болезни, по почте
идут уже ко мне сочувственные адреса от товарищей, учеников и публики, но все это не помешает мне умереть
на чужой
кровати, в тоске, в совершенном одиночестве…
Старик посмотрел
на Настю, встал, погладил ее по голове и
пошел спать
на свою железную
кровать, а Настя
пошла в свою комнату.
Несчастная красавица открыла глаза и, не видя уже никого около своей постели, подозвала служанку и
послала ее за карлицею. Но в ту же минуту круглая, старая крошка как шарик подкатилась к ее
кровати. Ласточка (так называлась карлица) во всю прыть коротеньких ножек, вслед за Гаврилою Афанасьевичем и Ибрагимом, пустилась вверх по лестнице и притаилась за дверью, не изменяя любопытству, сродному прекрасному полу. Наташа, увидя ее, выслала служанку, и карлица села у
кровати на скамеечку.
Рано проснешься поутру, оденешься задолго до света и с тревожным нетерпением Дожидаешься зари; наконец,
пойдешь и к каждой поставушке подходишь с сильным биением сердца, издали стараясь рассмотреть, не спущен ли самострел, не уронена ли плашка, не запуталось ли что-нибудь в сильях, и когда в самом деле попалась добыча, то с какой, бывало, радостью и торжеством возвращаешься домой, снимаешь шкурку, распяливаешь и сушишь ее у печки и потом повесишь
на стену у своей
кровати, около которой в продолжение зимы набиралось и красовалось иногда десятка три разных шкурок.
—
Иди! — сказала она покоевке и, указав ей рукою
на двери, сама опустилась в кресло у
кровати и заплакала.
Лизавете Васильевне случилась надобность уехать
на целый месяц в деревню. Павлу сделалось очень скучно и грустно. Он принялся было заниматься, но, — увы! — все
шло как-то не по-прежнему: формулы небесной механики ему сделались как-то темны и непонятны, брошюрка Вирея скучна и томительна. «Не могу!» — говорил он, оставляя книгу, и вслед за тем по обыкновению ложился
на кровать и начинал думать о прекрасной половине рода человеческого.
Дома он действительно, как говорила титулярная советница, вел самую однообразную жизнь, то есть обедал, занимался, а потом ложился
на кровать и думал, или, скорее, мечтал: мечтою его было сделаться со временем профессором; мечта эта явилась в нем после отлично выдержанного экзамена первого курса; живо представлял он себе часы первой лекции, эту внимательную толпу слушателей, перед которыми он будет излагать строго обдуманные научные положения, общее удивление его учености, а там общественную, а за оной и мировую
славу.
Буланин только что собирался с новенькой сетью и с верным Савкою
идти на перепелов… Внезапно разбуженный этими пронзительными звуками, он испуганно вскочил
на кровати и раскрыл глаза. Над самой его головой стоял огромный, рыжий, веснушчатый солдат и, приложив к губам блестящую медную трубу, весь красный от натуги, с раздутыми щеками и напряженной шеей, играл какой-то оглушительный и однообразный мотив.
Есть ему не хотелось, но когда снизу, из столовой «Эврика», принесли обед, он принудил себя съесть несколько ложек красного борща, отдававшего грязной кухонной тряпкой, и половину бледной волокнистой котлеты с морковным соусом. После обеда ему захотелось пить. Он
послал мальчишку за квасом и лег
на кровать.
— Пешком, — говорит, — до самой Москвы пер, даже
на подметках мозоли стали.
Пошел к живописцу, чтобы сказать, что пять рублей не принес, а ухожу, а он совсем умирает, — с
кровати не вставал; выслушал, что было, и хотел смеяться, но поманул и из-под подушки двадцать рублей дал. Я спросил: «
На что?» А он нагнул к уху и без голосу шепнул...
Всевозможные тифы, горячки,
Воспаленья —
идут чередом,
Мрут, как мухи, извозчики, прачки,
Мерзнут дети
на ложе своем.
Ни в одной петербургской больнице
Нет
кровати за сотню рублей.
Появился убийца в столице,
Бич довольных и сытых людей.
С бедняками, с сословием грубым,
Не имеет он дела! тайком
Ходит он по гостиным, по клубам
С смертоносным своим кистенем.
(Голоса стихают, видимо, перешли в гостиную.
Идёт Пётр, бледный,
на лице пьяная улыбка, садится в кресло, закрывает глаза. Из маленькой двери выходит Софья; она наливает в стакан воды из графина
на столике у
кровати Якова.)
После чая запер кассу,
пошел на рынок и купил железную
кровать и ширмы.
Авилов стянул с себя об спинку
кровати сапоги и лег, закинув руки за голову. Теперь ему стало еще скучнее, чем
на походе. «Ну, вот и пришли, ну и что же из этого? — думал он, глядя в одну точку
на потолке. — Читать нечего, говорить не с кем, занятия нет никакого. Пришел, растянулся, как усталое животное, выспался, а опять завтра
иди, а там опять спать, и опять
идти, и опять, и опять… Разве заболеть да отправиться в госпиталь?»
Поступил он
на медицинский факультет и занимался действительно хорошо; но в практическом курсе, когда профессор у
кровати больного объяснял свою премудрость, он никогда не мог удержаться, чтоб не оборвать отсталого или шарлатанящего профессора; как только тот соврет что-нибудь, так он и
пойдет ему доказывать, что это чепуха.
— Губить тебя?.. Не бойся… А знаешь ли, криводушный ты человек, почему тебе зла от меня не будет? — сказал Патап Максимыч, сев
на кровать. — Знаешь ли ты это?.. Она, моя голубушка,
на исходе души за тебя просила… Да… Не снесла ее душенька позору… Увидала, что от людей его не сокроешь — в могилу
пошла… А кто виноват?.. Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка, лежа
на смертном одре, Христом Богом молила — волосом не трогать тебя.
Алексей Степанович лег
на кровать и попробовал читать самоучитель французского языка, но чтение не
шло.
Пошел, — добрые люди дорогу показали; а жила она в конце города. Домик маленький, дверца низенькая. Вошел я к ссыльному-то к этому, гляжу: чисто у него, комната светлая, в углу
кровать стоит, и занавеской угол отгорожен. Книг много,
на столе,
на полках… А рядом мастерская махонькая, там
на скамейке другая постель положена.
Но недаром говорится, что голь хитра
на выдумки. Вспомнил он, что под
кроватью валяется какая-то старая дощечка — дерево, стало быть, сухое. Он нашарил ее рукой и наколол лучины. Спички,
слава Богу, тоже нашлись, и Иван Шишкин устроил себе освещение.
Вышла послушница из кельи, и Филагрия заперлась изнутри. Потом
пошла в боковушу и там ринулась
на кровать. Спрятав голову в подушки, судорожно она зарыдала. Но ни малейшего звука, ни малейшего знака внутренней тревоги бывшей Фленушки.
— Прекрасно. Молчите и слушайте. Дунюшка,
иди ко мне поближе… Вот так. Дора, и ты лезь
на кровать. Великолепно, в тесноте да не в обиде. Ну, молчите, тише вы, начинаю!
Она
пошла к себе
на постель, села и, не зная, что делать со своею большою радостью, которая томила ее, смотрела
на образ, висевший
на спинке ее
кровати, и говорила...