Неточные совпадения
Но только Обломов ожил, только появилась у него добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней
в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее
пошло живо, бодро, весело, с маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет, не суетясь; там остановится на полдороге
в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
В самом деле, хозяйство
шло отлично. Хотя Обломов держал стол особо, но глаз хозяйки бодрствовал и над его
кухней.
— Ну, ну, ну! — хрипел он, делая угрожающий жест локтем
в грудь. —
Пошла отсюда, из барских комнат, на
кухню… знай свое бабье дело!
Если застучат
в ворота, она накинет юбку и бежит
в кухню, расталкивает Захара, Анисью и
посылает отворить ворота.
— У нас,
в Обломовке, этак каждый праздник готовили, — говорил он двум поварам, которые приглашены были с графской
кухни, — бывало, пять пирожных подадут, а соусов что, так и не пересчитаешь! И целый день господа-то кушают, и на другой день. А мы дней пять доедаем остатки. Только доели, смотришь, гости приехали — опять
пошло, а здесь раз
в год!
«Люди знают! — ворочалось у него
в голове. — По лакейским, по
кухням толки
идут! Вот до чего дошло! Он осмелился спросить, когда свадьба. А тетка еще не подозревает или если подозревает, то, может быть, другое, недоброе… Ай, ай, ай, что она может подумать? А я? А Ольга?»
Водились за ним, правда, некоторые слабости: он, например, сватался за всех богатых невест
в губернии и, получив отказ от руки и от дому, с сокрушенным сердцем доверял свое горе всем друзьям и знакомым, а родителям невест продолжал
посылать в подарок кислые персики и другие сырые произведения своего сада; любил повторять один и тот же анекдот, который, несмотря на уважение г-на Полутыкина к его достоинствам, решительно никогда никого не смешил; хвалил сочинение Акима Нахимова и повесть Пинну;заикался; называл свою собаку Астрономом; вместо однакоговорил одначеи завел у себя
в доме французскую
кухню, тайна которой, по понятиям его повара, состояла
в полном изменении естественного вкуса каждого кушанья: мясо у этого искусника отзывалось рыбой, рыба — грибами, макароны — порохом; зато ни одна морковка не попадала
в суп, не приняв вида ромба или трапеции.
—
Идите вниз,
в кухню, там чай есть и вино.
Самгин
пошел домой, — хотелось есть до колик
в желудке.
В кухне на столе горела дешевая, жестяная лампа, у стола сидел медник, против него — повар, на полу у печи кто-то спал,
в комнате Анфимьевны звучали сдержанно два или три голоса. Медник говорил быстрой скороговоркой, сердито, двигая руками по столу...
Так, с поднятыми руками, она и проплыла
в кухню. Самгин, испуганный ее шипением, оскорбленный тем, что она заговорила с ним на ты, постоял минуту и
пошел за нею
в кухню. Она, особенно огромная
в сумраке рассвета, сидела среди
кухни на стуле, упираясь
в колени, и по бурому, тугому лицу ее текли маленькие слезы.
Есть и пить Самгин отказался, но
пошел с нею
в кухню.
— Живу тут, наверху. Хижина есть. Холодно будет —
в кухню сойду.
Иди, гуляй. Песни пой.
Как-то днем,
в стороне бульвара началась очень злая и частая пальба. Лаврушку с его чумазым товарищем
послали посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел его
в кухню облитого кровью, — ему прострелили левую руку выше локтя. Голый до пояса, он сидел на табурете, весь бок был
в крови, — казалось, что с бока его содрана кожа. По бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его...
Тут тетушка
пошла заглянуть
в кухню и оставила Ивана Федоровича.
— Шампанское принесли! — прокричал Ракитин, — возбуждена ты, Аграфена Александровна, и вне себя. Бокал выпьешь, танцевать
пойдешь. Э-эх; и того не сумели сделать, — прибавил он, разглядывая шампанское. —
В кухне старуха разлила, и бутылку без пробки принесли, и теплое. Ну давай хоть так.
Вдруг он бросил звонок, плюнул, повернул назад и быстро
пошел опять совсем на другой, противоположный конец города, версты за две от своей квартиры,
в один крошечный, скосившийся бревенчатый домик,
в котором квартировала Марья Кондратьевна, бывшая соседка Федора Павловича, приходившая к Федору Павловичу на
кухню за супом и которой Смердяков пел тогда свои песни и играл на гитаре.
Здесь давались небольшие обеды особенно знатным иностранцам; кушанья французской
кухни здесь не подавались, хотя вина
шли и французские, но перелитые
в старинную посуду с надписью — фряжское, фалернское, мальвазия, греческое и т. п., а для шампанского подавался огромный серебряный жбан,
в ведро величиной, и черпали вино серебряным ковшом, а пили кубками.
Он отправился
в кухню и
послал Матрену делать покупки.
— Приятно беседовать с таким человеком, особенно, когда, услышав, что Матрена вернулась, сбегаешь на
кухню, сказав, что
идешь в свою спальную за носовым платком, и увидишь, что вина куплено на 12 р. 50 коп., — ведь только третью долю выпьем за обедом, — и кондитерский пирог
в 1 р. 50 коп., — ну, это, можно сказать, брошенные деньги, на пирог-то! но все же останется и пирог: можно будет кумам подать вместо варенья, все же не
в убыток, а
в сбереженье.
Она увидела, что
идет домой, когда прошла уже ворота Пажеского корпуса, взяла извозчика и приехала счастливо, побила у двери отворившего ей Федю, бросилась к шкапчику, побила высунувшуюся на шум Матрену, бросилась опять к шкапчику, бросилась
в комнату Верочки, через минуту выбежала к шкапчику, побежала опять
в комнату Верочки, долго оставалась там, потом
пошла по комнатам, ругаясь, но бить было уже некого: Федя бежал на грязную лестницу, Матрена, подсматривая
в щель Верочкиной комнаты, бежала опрометью, увидев, что Марья Алексевна поднимается,
в кухню не попала, а очутилась
в спальной под кроватью Марьи Алексевны, где и пробыла благополучно до мирного востребования.
Из
кухни он
пошел к жене. Она лежала, спрятавши лицо
в подушки, при его входе встрепенулась...
У Сенатора был повар необычайного таланта, трудолюбивый, трезвый, он
шел в гору; сам Сенатор хлопотал, чтоб его приняли
в кухню государя, где тогда был знаменитый повар-француз. Поучившись там, он определился
в Английский клуб, разбогател, женился, жил барином; но веревка крепостного состояния не давала ему ни покойно спать, ни наслаждаться своим положением.
Нельзя было не послушать ее
в этот час. Я ушел
в кухню, снова прильнул к стеклу окна, но за темной кучей людей уже не видно огня, — только медные
шлемы сверкают среди зимних черных шапок и картузов.
И сам
пошел за мною, а войдя
в кухню, позвал...
— Уйди, — приказала мне бабушка; я ушел
в кухню, подавленный, залез на печь и долго слушал, как за переборкой то — говорили все сразу, перебивая друг друга, то — молчали, словно вдруг уснув. Речь
шла о ребенке, рожденном матерью и отданном ею кому-то, но нельзя было понять, за что сердится дедушка: за то ли, что мать родила, не спросясь его, или за то, что не привезла ему ребенка?
Бабушка
пошла вон из
кухни, а он, наклоня голову, сказал
в угол...
Я придумал: подстерег, когда кабатчица спустилась
в погреб, закрыл над нею творило, запер его, сплясал на нем танец мести и, забросив ключ на крышу, стремглав прибежал
в кухню, где стряпала бабушка. Она не сразу поняла мой восторг, а поняв, нашлепала меня, где подобает, вытащила на двор и
послала на крышу за ключом. Удивленный ее отношением, я молча достал ключ и, убежав
в угол двора, смотрел оттуда, как она освобождала пленную кабатчицу и как обе они, дружелюбно посмеиваясь,
идут по двору.
Иногда бабушка, зазвав его
в кухню, поила чаем, кормила. Как-то раз он спросил: где я? Бабушка позвала меня, но я убежал и спрятался
в дровах. Не мог я подойти к нему, — было нестерпимо стыдно пред ним, и я знал, что бабушке — тоже стыдно. Только однажды говорили мы с нею о Григории: проводив его за ворота, она
шла тихонько по двору и плакала, опустив голову. Я подошел к ней, взял ее руку.
Разбитной Матрене с начала болезни Марка Данилыча было велено ложиться у дверей его спальни, и она исправно исполняла этот приказ, но теперь не утерпела — и тоже
в кухню пошла побалясничать с глухой Степановной, порасспросить ее про чужую сторону и «про людей неведомых».
Идут опять на
кухню, все также
в нижнем белье, все немывшиеся,
в туфлях и босиком.
Хозяйка, скрывая улыбку, прятала деньги
в карман; а я из ее просторной спальни
шел в свою узкую и темную комнату возле
кухни и садился за переписку, по пятнадцати копеек с листа, какого-то доклада об элеваторах, чтоб заработать денег на плату той же хозяйке за свою комнату.
Рассказывали у нас на
кухне, что Иохим хотел сам «
идти в крепаки», лишь бы ему позволили жениться на любимой девушке, а про Марью говорили, что она с каждым днем «марнiе и сохне» и, пожалуй, наложит на себя руки.
О медицинской помощи, о вызове доктора к заболевшему работнику тогда, конечно, никому не приходило
в голову. Так Антось лежал и тихо стонал
в своей норе несколько дней и ночей. Однажды старик сторож, пришедший проведать больного, не получил отклика. Старик сообщил об этом на
кухне, и Антося сразу стали бояться. Подняли капитана,
пошли к мельнице скопом. Антось лежал на соломе и уже не стонал. На бледном лице осел иней…
— Кушать давно готово, — прибавила она, почти сконфузившись, — суп только бы не простыл, а котлетки я сейчас велю… — Она было стала поспешно вставать, чтоб
идти на
кухню, и
в первый раз, может быть,
в целый месяц мне вдруг стало стыдно, что она слишком уж проворно вскакивает для моих услуг, тогда как до сих пор сам же я того требовал.
Квашня. А ты — поешь. Горячее — мягчит. Я тебе
в чашку отложу и оставлю… захочешь когда, и покушай!
Идем, барин… (Клещу.) У, нечистый дух… (Уходит
в кухню.)
Наташа(указывая на дверь
в кухню). Туда
иди, дедушка…
Квашня(
в двери из
кухни — Барону). А ты —
иди! Уберутся без тебя… Актер! тебя просят — ты и сделай… не переломишься, чай!
Одни говорили, что беды никакой не будет, что только выкупаются, что холодная вода выгонит хмель, что везде мелко, что только около
кухни в стари́це будет по горло, но что они мастера плавать; а другие утверждали, что, стоя на берегу, хорошо растабарывать, что глубоких мест много, а
в стари́це и с руками уйдешь; что одежа на них намокла, что этак и трезвый не выплывет, а пьяные
пойдут как ключ ко дну.
Даже
в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда всё уже отдохнуло после департаментского скрипенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется
в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его
в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего,
идет просто к своему брату
в четвертый или третий этаж,
в две небольшие комнаты с передней или
кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже
в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть
в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни
в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда всё стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению.
Затем
шел большой зал, занимавший средину домика, а потом комната матери Манефы и столовая, из которой
шла узенькая лестница вниз
в кухню.
Лиза очутилась
в довольно темной передней, из которой
шло несколько тонких дощатых дверей, оклеенных обоями. Одна дверь была отворена, и
в ней виднелась
кухня.
Над дверью деревянного подъезда опять была дощечка с надписью: «Следственный пристав»;
в нижний этаж вело особое крылечко, устроенное посредине задней части фасада. Налево был низенький флигелек
в три окна, но с двумя крыльцами. По ушатам, стоявшим на этих крыльцах, можно было догадаться, что это
кухни. Далее
шел длинный дровяной сарайчик, примкнутый к соседскому забору, и собачья конура с круглым лазом.
Ромашов вышел на крыльцо. Ночь стала точно еще гуще, еще чернее и теплее. Подпоручик ощупью
шел вдоль плетня, держась за него руками, и дожидался, пока его глаза привыкнут к мраку.
В это время дверь, ведущая
в кухню Николаевых, вдруг открылась, выбросив на мгновение
в темноту большую полосу туманного желтого света. Кто-то зашлепал по грязи, и Ромашов услышал сердитый голос денщика Николаевых, Степана...
Раз вот эта госпожа приставша сидит и целуется со своим другом милым, — вдруг кухарка эта самая бежит: «Матушка-барыня, барин приехал и прямо
в кухню идет!» Ах, боже мой!
По глазам вижу, что ничего не понял. Одним словом, через двадцать минут придем. Первое — шампанское поставить
в ледник и водку тож, а красное наоборот,
в теплое место
в кухню. Второе… Одним словом, дорогой мажордом желтой расы, поручаю тебе квартиру и ответственность возлагаю на тебя. Граф! Алле ву зан [AIlez-vous en.-Пошли вон (фр.).]. Во-раки!.. (Выходит с Обольяниновым.)
Слава тебе господи! Брось ножик, черт окаянный! На каторгу тебя заберут! Позвонили, дурак! Беги
в кухню!
И бегут осчастливленные докторским разрешением"знатные иностранцы"обменивать вещества. Сначала обменивают около курзала, надеясь обмануть время и принюхиваясь к запаху жженого цикория, который так и валит из всех
кухонь. Но потом, видя, что время все-таки продолжает
идти черепашьим шагом (требуется, по малой мере, час на обмен веществ), уходит
в подгородние ресторанчики, за полчаса или за сорок минут ходьбы от кургауза.
Возвратясь домой, она собрала все книжки и, прижав их к груди, долго ходила по дому, заглядывая
в печь, под печку, даже
в кадку с водой. Ей казалось, что Павел сейчас же бросит работу и придет домой, а он не
шел. Наконец, усталая, она села
в кухне на лавку, подложив под себя книги, и так, боясь встать, просидела до поры, пока не пришли с фабрики Павел и хохол.
Звонок повторился менее громко, точно человек за дверью тоже не решался. Николай и мать встали и
пошли вместе, но у двери
в кухню Николай отшатнулся
в сторону, сказав...
Они медленно
пошли плечо к плечу
в кухню и, не глядя друг на друга, перекидывались краткими словами.