Неточные совпадения
Вот, некогда, на берегу морском,
При стаде он своём
В день ясный сидя
И видя,
Что на Море едва колышется
вода(Так Море присмирело),
И плавно с пристани
бегут по ней суда:
«Мой друг!» сказал: «опять ты денег захотело,
Но ежели моих — пустое дело!
Зеленеет лес,
Зеленеет луг,
Где низиночка —
Там и зеркало!
Хорошо, светло
В мире Божием,
Хорошо, легко,
Ясно на́ сердце.
По
водам плыву
Белым лебедем,
По степям
бегуПерепелочкой.
— Подрядчика, батюшка. Стали мы ясень рубить, а он стоит да смотрит… Стоял, стоял, да и пойди за
водой к колодцу: слышь, пить захотелось. Как вдруг ясень затрещит да прямо на него. Мы ему кричим:
беги,
беги,
беги… Ему бы
в сторону броситься, а он возьми да прямо и
побеги… заробел, знать. Ясень-то его верхними сучьями и накрыл. И отчего так скоро повалился, — Господь его знает… Разве сердцевина гнила была.
Он ушел, и комната налилась тишиной. У стены, на курительном столике горела свеча, освещая портрет Щедрина
в пледе; суровое бородатое лицо сердито морщилось, двигались брови, да и все, все вещи
в комнате бесшумно двигались, качались. Самгин чувствовал себя так, как будто он быстро
бежит, а
в нем все плещется, как
вода в сосуде, — плещется и, толкая изнутри, еще больше раскачивает его.
— Чего это?
Водой облить? Никак нельзя. Пуля
в лед ударит, — ледом будет бить! Это мне известно. На горе святого Николая, когда мы Шипку защищали, турки делали много нам вреда ледом. Постой! Зачем бочку зря кладешь?
В нее надо набить всякой дряни. Лаврушка,
беги сюда!
Когда обливаешься вечером,
в темноте,
водой, прямо из океана, искры сыплются,
бегут, скользят по телу и пропадают под ногами, на палубе.
Вот китаец, почти нищий, нагой,
бежит проворно,
в своей тростниковой шляпе, и несет на нитке какую-нибудь дрянь на обед, или кусок рыбы, или печенки, какие-то внутренности; вот другой с
водой, с ананасами на лотке или другими фруктами, третий везет кладь на паре горбатых быков.
Шлюпки не пристают здесь, а выскакивают с бурунами на берег,
в кучу мелкого щебня. Гребцы, засучив панталоны, идут
в воду и тащат шлюпку до сухого места, а потом вынимают и пассажиров. Мы почти
бегом бросились на берег по площади, к ряду домов и к бульвару, который упирается
в море.
Бывало, не заснешь, если
в комнату ворвется большая муха и с буйным жужжаньем носится, толкаясь
в потолок и
в окна, или заскребет мышонок
в углу;
бежишь от окна, если от него дует, бранишь дорогу, когда
в ней есть ухабы, откажешься ехать на вечер
в конец города под предлогом «далеко ехать», боишься пропустить урочный час лечь спать; жалуешься, если от супа пахнет дымом, или жаркое перегорело, или
вода не блестит, как хрусталь…
Мать плакала и
бежала за ними, но не догнала. Ужи вместе с Машей бросились
в воду.
Когда плывут на лодке и хотят плыть скорее, то возьмут, на середине лодки, вставят
в дыру большой шест, к шесту этому приделана поперек перекладина. К этой перекладине прикрепят холстинный парус, к низу паруса привяжут веревку и держат ее
в руках. Потом поставят паруса против ветра. И тогда ветер надует парус так крепко, что лодка нагибается набок, веревка рвется из рук, и лодка поплывет по ветру так скоро, что под носом лодки забурчит
вода, и берега точно
бегут назад мимо лодки.
В час, когда вечерняя заря тухнет, еще не являются звезды, не горит месяц, а уже страшно ходить
в лесу: по деревьям царапаются и хватаются за сучья некрещеные дети, рыдают, хохочут, катятся клубом по дорогам и
в широкой крапиве; из днепровских волн выбегают вереницами погубившие свои души девы; волосы льются с зеленой головы на плечи,
вода, звучно журча,
бежит с длинных волос на землю, и дева светится сквозь
воду, как будто бы сквозь стеклянную рубашку; уста чудно усмехаются, щеки пылают, очи выманивают душу… она сгорела бы от любви, она зацеловала бы…
Беги, крещеный человек! уста ее — лед, постель — холодная
вода; она защекочет тебя и утащит
в реку.
После полудня погода стала заметно портиться. На небе появились тучи. Они низко
бежали над землей и задевали за вершины гор. Картина сразу переменилась: долина приняла хмурый вид. Скалы, которые были так красивы при солнечном освещении, теперь казались угрюмыми;
вода в реке потемнела. Я знал, что это значит, велел ставить палатки и готовить побольше дров на ночь.
С этой стороны Сихотэ-Алинь казался грозным и недоступным. Вследствие размывов, а может быть, от каких-либо других причин здесь образовались узкие и глубокие распадки, похожие на каньоны. Казалось, будто горы дали трещины и эти трещины разошлись. По дну оврагов
бежали ручьи, но их не было видно; внизу, во мгле, слышно было только, как шумели каскады. Ниже
бег воды становился покойнее, и тогда
в рокоте ее можно было уловить игривые нотки.
Чем выше мы поднимались, тем больше иссякали ручьи и наконец пропали совсем. Однако глухой шум под камнями указывал, что источники эти еще богаты
водой. Мало-помалу шум этот тоже начинал стихать. Слышно было, как под землей
бежала вода маленькими струйками, точно ее лили из чайника, потом струйки эти превратились
в капли, и затем все стихло.
Ущелье, по которому мы шли, было длинное и извилистое. Справа и слева к нему подходили другие такие же ущелья. Из них с шумом
бежала вода. Распадок [Местное название узкой долины.] становился шире и постепенно превращался
в долину. Здесь на деревьях были старые затески, они привели нас на тропинку. Гольд шел впереди и все время внимательно смотрел под ноги. Порой он нагибался к земле и разбирал листву руками.
Понемногу погода разгулялась: туман исчез, по земле струйками
бежала вода, намокшие цветы подняли свои головки,
в воздухе опять замелькали чешуекрылые.
Спускаться по таким оврагам очень тяжело.
В особенности трудно пришлось лошадям. Если графически изобразить наш спуск с Сихотэ-Алиня, то он представился бы
в виде мелкой извилистой линии по направлению к востоку. Этот спуск продолжался 2 часа. По дну лощины протекал ручей. Среди зарослей его почти не было видно. С веселым шумом
бежала вода вниз по долине, словно радуясь тому, что наконец-то она вырвалась из-под земли на свободу. Ниже течение ручья становилось спокойнее.
Когда
в третий раз царь набрал полную чашу и стал подносить ее к губам, сокол опять разлил ее. Царь рассердился и, со всего размаха ударив сокола об камень, убил его. Тут подъехали царские слуги, и один из них
побежал вверх к роднику, чтобы найти побольше
воды и скорее набрать полную чашу. Только и слуга не принес
воды; он вернулся с пустой чашкой и сказал: «Ту
воду нельзя пить:
в роднике змея, и она выпустила свой яд
в воду. Хорошо, что сокол разлил
воду. Если бы ты выпил этой
воды, ты бы умер».
Действительно, сквозь разорвавшуюся завесу тумана совершенно явственно обозначилось движение облаков. Они быстро
бежали к северо-западу. Мы очень скоро вымокли до последней нитки. Теперь нам было все равно. Дождь не мог явиться помехой. Чтобы не обходить утесы, мы спустились
в реку и пошли по галечниковой отмели. Все были
в бодром настроении духа; стрелки смеялись и толкали друг друга
в воду. Наконец
в 3 часа дня мы прошли теснины. Опасные места остались позади.
На дворе была уже весна: снег быстро таял. Из белого он сделался грязным, точно его посыпали сажей.
В сугробах
в направлении солнечных лучей появились тонкие ледяные перегородки; днем они рушились, а за ночь опять замерзали. По канавам
бежала вода. Она весело журчала и словно каждой сухой былинке торопилась сообщить радостную весть о том, что она проснулась и теперь позаботится оживить природу.
Станет снег осаживаться, станет отдувать лед на реках, польется
вода с гор, поднимутся пары из
воды в облака, пойдет дождь. Кто это все сделает? Солнце. Оттают семечки, выпустят ростки, зацепятся ростки за землю; из старых кореньев пойдут
побеги, начнут расти деревья и травы. Кто это сделал? Солнце.
На острове, отделяемом от материка бурным морем, казалось, не трудно было создать большую морскую тюрьму по плану: «кругом
вода, а
в середке беда», и осуществить римскую ссылку на остров, где о
побеге можно было бы только мечтать.
Вода сбыла, и мостовая
Открылась, и Евгений мой
Спешит, душою замирая,
В надежде, страхе и тоске
К едва смирившейся реке.
Но, торжеством победы полны,
Еще кипели злобно волны,
Как бы под ними тлел огонь,
Еще их пена покрывала,
И тяжело Нева дышала,
Как с битвы прибежавший конь.
Евгений смотрит: видит лодку;
Он к ней
бежит, как на находку;
Он перевозчика зовет —
И перевозчик беззаботный
Его за гривенник охотно
Чрез волны страшные везет.
Пред нею
Все
побежало, все вокруг
Вдруг опустело —
воды вдруг
Втекли
в подземные подвалы,
К решеткам хлынули каналы...
Переходя из одного толка спасова согласия
в другой, переходя потом из одной секты беспоповщины
в иную, шесть раз Герасим перекрещивался и переменял имя, а поступая
в Бондаревскую секту самокрещенцев, сам себя окрестил
в дождевой
воде, собранной
в купель, устроенную им самим из молодых древесных
побегов и обмазанную глиной, вынутой из земли на трех саженях глубины, да не осквернится та купель дыханием везде присущего антихриста, владеющего всем видимым миром, всеми морями, всеми реками и земными источниками…
Крючники сходили к
воде, становились на колени или ложились ничком на сходнях или на плотах и, зачерпывая горстями
воду, мыли мокрые разгоревшиеся лица и руки. Тут же на берегу,
в стороне, где еще осталось немного трави, расположились они к обеду: положили
в круг десяток самых спелых арбузов, черного хлеба и двадцать тараней. Гаврюшка Пуля уже
бежал с полуведерной бутылкой
в кабак и пел на ходу солдатский сигнал к обеду...
Бежит олень, летит златорогий, серебряным копытом хочет
в воду ступить. И станет от того
вода студена́, и пойдет солнце нá зиму, а лето на жары.
Воды в той степи мало, иной раз два дня идешь, хотя б калужинку какую встретить; а как увидишь издали светлую водицу,
бежишь к ней
бегом, забывая усталость.
Напрасно отмахивается он передними лапами — не отстанет от него строка, пока, огрызаясь и рыча на весь лес, кувыркаясь промеж деревьев, не
побежит Мишенька до
воды и не погрузнет
в ней головою.
Мойсей Мойсеич встрепенулся, радостно ахнул и, пожимаясь так, как будто он только что выскочил из холодной
воды в тепло,
побежал к двери и закричал диким придушенным голосом, каким раньше звал Соломона...
Побежали по деревенским улицам бурливые, коричневые, сверкающие ручейки, сердито пенясь вокруг встречных каменьев и быстро вертя щепки и гусиный пух;
в огромных лужах
воды отразилось голубое небо с плывущими по нему круглыми, точно крутящимися, белыми облаками; с крыш посыпались частые звонкие капли.
Что до нас, то Лиза была
в обмороке. Я было хотел
бежать за ним, но бросился к маме. Я обнял ее и держал
в своих объятиях. Лукерья прибежала со стаканом
воды для Лизы. Но мама скоро очнулась; она опустилась на диван, закрыла лицо руками и заплакала.
Что мне было до того, что с гор
бежали ручьи, что показались проталины
в саду и около церкви, что опять прошла Белая и опять широко разлились ее
воды!
Гуляет он и любуется; на деревьях висят плоды спелые, румяные, сами
в рот так и просятся, индо, глядя на них, слюнки текут; цветы цветут распрекрасные, мохровые, пахучие, всякими красками расписанные; птицы летают невиданные: словно по бархату зеленому и пунцовому золотом и серебром выложенные, песни поют райские; фонтаны
воды бьют высокие, индо глядеть на их вышину — голова запрокидывается; и
бегут и шумят ключи родниковые по колодам хрустальныим.
Находя во мне живое сочувствие, они с увлеченьем предавались удовольствию рассказывать мне: как сначала обтают горы, как
побегут с них ручьи, как спустят пруд, разольется полая
вода, пойдет вверх по полоям рыба, как начнут ловить ее вятелями и мордами; как прилетит летняя птица, запоют жаворонки, проснутся сурки и начнут свистать, сидя на задних лапках по своим сурчинам; как зазеленеют луга, оденется лес, кусты и зальются, защелкают
в них соловьи…
В самом деле, поплавок нырнул
в воду, леса проворно
побежала за ним же, за лесой поползла и палка с куста. Александр ухватился за палку, потом за лесу.
— Что, братику, разве нам лечь поспать на минуточку? — спросил дедушка. — Дай-ка я
в последний раз водицы попью. Ух, хорошо! — крякнул он, отнимая от кружки рот и тяжело переводя дыхание, между тем как светлые капли
бежали с его усов и бороды. — Если бы я был царем, все бы эту
воду пил… с утра бы до ночи! Арто, иси, сюда! Ну вот, бог напитал, никто не видал, а кто и видел, тот не обидел… Ох-ох-хонюшки-и!
— Надо беспременно разбудить Петра Федоровича, потому такая оказия, что и не приведи Господи, он уж как порешит, назад ли
в воду ее кинуть — грех бы, кажись, большой, или графу доложить, да за полицией пошлет; ты, Кузьма, да ты, Василий, стерегите находку, а я
побегу… Рыбу-то
в ведра из этого улова не кладите, потому несуразно у покойницы из-под боку, да на еду… — отдал он наскоро распоряжение и быстрыми шагами пошел по направлению к селу. Остальные рыбаки тоже
побежали за ним.
Щука сейчас же очутилась после того на поверхности
воды; Симонов поймал ее руками; Женичка вырвал ее у него и, едва удерживая
в своих ручонках скользкую рыбу,
побежал к матери.
Он быстро вскочил, оделся и по росистым дорожкам сада
побежал к старой мельнице.
Вода журчала, как вчера, и так же шептались кусты черемухи, только вчера было темно, а теперь стояло яркое солнечное утро. И никогда еще он не «чувствовал» света так ясно. Казалось, вместе с душистою сыростью, с ощущением утренней свежести
в него проникли эти смеющиеся лучи веселого дня, щекотавшие его нервы.
Он слышал, как
бегут потоки весенней
воды, точно вдогонку друг за другом, прыгая по камням, прорезаясь
в глубину размякшей земли; ветки буков шептались за окнами, сталкиваясь и звеня легкими ударами по стеклам.
— И это точь-в-точь так, — опять громко и без церемонии обратился ко мне Шатов, — она его третирует совсем как лакея; сам я слышал, как она кричала ему: «Лебядкин, подай
воды», и при этом хохотала;
в том только разница, что он не
бежит за
водой, а бьет ее за это; но она нисколько его не боится.
Давно ли русский мужичок, cet ours mal léche, [этот сиволапый (франц.).] являлся на театральный помост за тем только, чтоб сказать слово «кормилец», «шея лебединая, брови соболиные», чтобы прокричать заветную фразу, вроде «идем!», «
бежим!», или же отплясать где-то у
воды [34] полуиспанский танец — и вот теперь он как ни
в чем не бывало семенит ногами и кувыркается на самой авансцене и оглашает воздух неистовыми криками своей песни!
Или вот возвращаешься ночью домой из присутствия речным берегом, а на той стороне туманы стелются, огоньки горят, паром по реке
бежит, сонная рыба
в воде заполощется, и все так звонко и чутко отдается
в воздухе, — ну и остановишься тут с бумагами на бережку и самому тебе куда-то шибко хочется.
И горные ключи и низменные болотные родники
бегут ручейками: иные текут скрытно, потаенно, углубясь
в землю, спрятавшись
в траве и кустах; слышишь, бывало, журчанье, а
воды не находишь; подойдешь вплоть, раздвинешь руками чащу кустарника или навес густой травы — пахнет
в разгоревшееся лицо свежею сыростью, и, наконец, увидишь бегущую во мраке и прохладе струю чистой и холодной
воды.
Окошки чистые, не малые,
в которых стоит жидкая тина или
вода, бросаются
в глаза всякому, и никто не попадет
в них; но есть прососы или окошки скрытные, так сказать потаенные, небольшие, наполненные зеленоватою, какою-то кисельною массою, засоренные сверху старою, сухою травою и прикрытые новыми, молодыми всходами и
побегами мелких, некорнистых трав; такие окошки очень опасны; нередко охотники попадают
в них по неосторожности и горячности,
побежав к пересевшей или подстреленной птице, что делается обыкновенно уже не глядя себе под ноги и не спуская глаз с того места, где села или упала птица.
Летают лысухи плохо и поднимаются только
в крайности: завидя какую-нибудь опасность, они, покрикивая особенным образом, как будто стоная или хныкая, торопливо прячутся
в камыш, иногда даже пускаются
в бег, не отделяясь от
воды и хлопая по ней крыльями, как молодые утята; то же делают, когда хотят подняться с
воды, покуда не разлетятся и не примут обыкновенного положения летящей птицы.
2) Озера большей величины, также заливные или принимающие
в себя каким-нибудь протоком полую
воду, но имеющие, сверх того, свою собственную поддержку
в родниках, открывающихся на дне и
в берегах; из таких озер нередко излишек
воды бежит ручейком или сочится длинною мокрединою.