Неточные совпадения
Высокая, узенькая
карета, запряженная
парой серых, стояла у подъезда.
— Вели извозчику привести
пару в нашу
карету, — сказал он.
Левина уже не поражало теперь, как в первое время его жизни в Москве, что для переезда с Воздвиженки на Сивцев Вражек нужно было запрягать в тяжелую
карету пару сильных лошадей, провезти эту
карету по снежному месиву четверть версты и стоять там четыре часа, заплатив за это пять рублей. Теперь уже это казалось ему натурально.
Мы вдвоем с Савичем, взяв Вандика, отправились в Саймонстоун на
паре, в той же
карете, которая возила нас по колонии.
Посреди улиц, как в Лондоне, гуськом стояли наемные экипажи:
кареты четырехместные, коляски, кабриолеты в одну лошадь и
парой.
Я не противоречил, и мы расстались довольные друг другом. На другой день, приехавши в Лондон, я начал с того, что взял
карету с
парой сильных лошадей и отправился в Стаффорд Гауз.
Изредка он выезжал из дому по делам в дорогой старинной
карете, на
паре прекрасных лошадей, со своим бывшим крепостным кучером, имени которого никто не знал, а звали его все «Лапша».
С обеих сторон дома на обеих сторонах улицы и глубоко по Гнездниковскому переулку стояли собственные запряжки:
пары, одиночки,
кареты, коляски, одна другой лучше. Каретники старались превзойти один другого. Здоровенный, с лицом в полнолуние, швейцар в ливрее со светлыми пуговицами, но без гербов, в сопровождении своих помощников выносил корзины и пакеты за дамами в шиншиллях и соболях с кавалерами в бобрах или в шикарных военных «николаевских» шинелях с капюшонами.
Впереди всех стояла в дни свадебных балов белая, золоченая, вся в стеклах свадебная
карета, в которой привозили жениха и невесту из церкви на свадебный пир: на
паре крупных лошадей в белоснежной сбруе, под голубой, если невеста блондинка, и под розовой, если невеста брюнетка, шелковой сеткой. Жених во фраке и белом галстуке и невеста, вся в белом, с венком флердоранжа и с вуалью на голове, были на виду прохожих.
Только раз в неделю, в воскресенье, слуги сводили старуху по беломраморной лестнице и усаживали в запряженную шестеркой старых рысаков
карету, которой правил старик кучер, а на запятках стояли два ветхих лакея в шитых ливреях, и на левой лошади передней
пары мотался верхом форейтор, из конюшенных «мальчиков», тоже лет шестидесяти.
К подъезду Малого театра, утопая железными шинами в несгребенном снегу и ныряя по ухабам, подползла облезлая допотопная театральная
карета. На козлах качался кучер в линючем армяке и вихрастой, с вылезшей клочьями паклей шапке, с подвязанной щекой. Он чмокал, цыкал, дергал веревочными вожжами
пару разномастных, никогда не чищенных «кабысдохов», из тех, о которых популярный в то время певец Паша Богатырев пел в концертах слезный романс...
В один из хороших, теплых дней, — именно в тот день; когда случился нижеследующий анекдот, — Ревякин, Красин и Мечникова с Агатой наняли
карету и отправились в Парголово. Оставив экипаж, они пошли побродить по лесу и разбрелись. Агата шла с Красиным, а Мечникова как-то приотстала с Ревякиным, и очень долго одна
пара не могла в лесу найти другую.
Первый мост был так дурен, что мы должны были все выйти из
кареты, даже лошадей уносных отложили и на одной
паре коренных, кое-как, перетащили нашу тяжелую и нагруженную
карету.
Нашу
карету и повозку стали грузить на
паром, а нам подали большую косную лодку, на которую мы все должны были перейти по двум доскам, положенным с берега на край лодки; перевозчики в пестрых мордовских рубахах, бредя по колени в воде, повели под руки мою мать и няньку с сестрицей; вдруг один из перевозчиков, рослый и загорелый, схватил меня на руки и понес прямо по воде в лодку, а отец пошел рядом по дощечке, улыбаясь и ободряя меня, потому что я, по своей трусости, от которой еще не освободился, очень испугался такого неожиданного путешествия.
Не привыкшие к подобным переправам, добрые наши кони храпели и фыркали; привязать их к
карете или перекладинам, которыми с двух сторон загораживали завозню, было невозможно, и каждую
пару держали за поводья наши кучера и люди: с нами остались только Евсеич да Параша.
А иной богатый купец — прямо
карету и
пару лошадей бы прислал — что ему стоит!
К театральному подъезду, скрипя железными шинами высоченных колес, дребезжа каждым винтиком, подползла облезлая театральная
карета, запряженная
парой разномастных «кабысдохов», из тех, о которых поется...
В день отъезда княгини Григоровой к дебаркадеру Николаевской железной дороги подъехала
карета, запряженная щегольской
парою кровных вороных лошадей. Из
кареты этой вышли очень полная дама и довольно худощавый мужчина. Это были Анна Юрьевна и барон. Анна Юрьевна за последнее время не только что еще более пополнела, но как-то даже расплылась.
К подъезду первая была подана
карета m-me Меровой, запряженная
парою серых, в яблоках, жеребцов. M-me Мерова как птичка впорхнула в
карету. Ливрейный лакей захлопнул за ней дверцы и вскочил на козлы. Вслед за тем подъехал фаэтон Янсутского — уже на вороных кровных рысаках.
Мы переправлялись долго: лошадей ставили только по одной
паре, а
карету едва перевезли; ее облегчили от сундуков и других тяжестей, и, несмотря на то, плот погружался в воду.
Когда господин Голядкин сел окончательно в
карету, из всех приобретений, сделанных им в это утро, оказалась в действительности лишь одна
пара перчаток и склянка духов в полтора рубля ассигнациями.
По его словам, у всякого порядочного человека должно быть не более трех экипажей, но только чтоб они были в своем виде, а именно, нужно всего только: парную
карету для выезда жены по парадным визитам и на балы, пролетки собственно для себя и хорошенькие городские парные сани, да три лошади: две чтобы были съезжены
парою у дышла, а одна ходила в одиночке.
«Трутень» изображает мота, который «то в день съедает, что бы в год ему съесть надлежало, держит шесть
карет и шесть цугов лошадей, опричь верховых и санных, и сносит в год до двадцати
пар платья» («Трутень», стр. 219).
Так я и устроил: в
карете на сиденье положил два целкювых, что за экипаж следовало, а сам открыл дверцу — и только задом-то выполз и ступил на мостовую, как вдруг слышу: «б-гись!», и мимо самой моей спины пролетела
пара вороных лошадей в коляске и прямо к подъезду, и я вижу — французский посол в мундире и во всех орденах скоро сел и поскакал, а возле меня как из земли вырос этот мой посол-француз, тоже очень взволнован, и говорит...
До второго часа дня чугунные золоченые ворота княжеского дома были отворены настежь, и лишь когда изящная
карета английской работы с опущенным с обоих сторон шторами, запряженная
парой серых в яблоках, кровных рысаков, въехала в замощенный гранитом двор, ворота медленно затворились. Это приехала старая княгиня Зоя Александровна от обедни, которую она слушала в соборе Смольного монастыря, где не рисковала встретиться со своими, — как она называла лиц, принадлежащих к ее кругу.
Как только человек к вам поближе подойдет, вы сейчас ему: женись на мне или обеспечь меня,
пару лошадей мне,
карету, квартиру в бельэтаж.
— Вам неопасно, — продолжал в первоначальном суховатом тоне Лука Иванович, — ведь это, поди, ваши? — спросил он, указав на
пару караковых синего купе. — Больше у кого же будет здесь
карета?
По правую сторону
кареты ехал верхом на тощем, высоком коне офицер, под
пару ему долговязый и сухощавый.
Липина. Ах, я рассеянная какая!.. Молодой прекрасный человек сидит себе в
карете… везу его к Кривлякину рекомендовать, и совсем забыла об нем. Дети, кормилица, ступайте себе в
карету, а ты, Ванечка, проведи их, чтоб кормилка не оступилась с ребенком на гнилой лестнице. Скажи, сейчас дескать буду. (Крестьянка, дети и Ванечка уходят.) Ермилыч, поди к себе в каморку, мне нужно сказать Груне
пару слов по секрету.
При выходе с пристани его усадили с двумя околоточными надзирателями в
карету, по бокам которой ехали два полицейских верхами; полициймейстер же ехал впереди на своей
паре.
Впереди скакал жокей на кургузой английской кобыле, за ним следовала цугом запряженная прекрасная
карета, в которой сидел камердинер, а за
каретою ехала телега или хохлацкий «воз», заложенный
парою сивых круторогих волов, и на этом возу помещался пан Степан.
Если Вишневского принимали, — тогда
карета отъезжала далее, а к крыльцу подъезжал «воз» на
паре волов, и Степан Иванович входил в покои и щедро одарял всю попадавшуюся ему на глаза хозяйскую прислугу. В апартаментах он вел себя барином и европейцем, щеголяя прекрасными манерами, отличным знанием языков и острою едкостью малороссийского ума.