Неточные совпадения
Кончим это, начнем об китах переводить, потом из второй части «Confessions» [«Confessions» (фр.) — «Исповедь» Ж. Ж. Руссо (1712–1778).] какие-то скучнейшие сплетни тоже
отметили, переводить будем; Херувимову кто-то сказал,
что будто бы Руссо в своем роде Радищев.
«Пьянеет», —
отметил Самгин и насторожился, ожидая,
что Безбедов начнет говорить о Марине. Но он, сразу выпив пиво, заговорил, брызгая пеной с губ...
Эту картинную смерть Самгин видел с отчетливой ясностью, но она тоже не поразила его, он даже
отметил,
что мертвый кочегар стал еще больше. Но после крика женщины у Самгина помутилось в глазах, все последующее он уже видел, точно сквозь туман и далеко от себя. Совершенно необъяснима была мучительная медленность происходившего, — глаза видели,
что каждая минута пересыщена движением, а все-таки создавалось впечатление медленности.
В городе было не по-праздничному тихо, музыка на катке не играла, пешеходы встречались редко, гораздо больше — извозчиков и «собственных упряжек»; они развозили во все стороны солидных и озабоченных людей, и Самгин
отметил,
что почти все седоки едут, съежившись, прикрыв лица воротниками шуб и пальто, хотя было не холодно.
Прихрамывая, тыкая палкой в торцы, он перешел с мостовой на панель, присел на каменную тумбу, достал из кармана газету и закрыл ею лицо свое. Самгин
отметил,
что солдат, взглянув на него, хотел отдать ему честь, но почему-то раздумал сделать это.
Ногайцев фыркнул в бороду и удалился, позволив Самгину
отметить,
что сапоги носит он бархатные, на мягкой подошве.
— Постарел ты, Самгин, седеешь, и волос редковат, —
отметил он и добавил с дружеским упреком: — Рановато! Хотя время такое,
что даже позеленеть можно.
«Он чем-то доволен, — с досадой
отметил Самгин. — Но —
чем?»
«Взволнована», —
отметил Самгин. Она казалась еще более молодой и красивой,
чем была в России. Простое, светло-серое платье подчеркивало стройность ее фигуры, высокая прическа, увеличивая рост, как бы короновала ее властное и яркое лицо.
Самгин, поправив очки, взглянул на него; такие афоризмы в устах Безбедова возбуждали сомнения в глупости этого человека и усиливали неприязнь к нему. Новости Безбедова он слушал механически, как шум ветра, о них не думалось, как не думается о картинах одного и того же художника, когда их много и они утомляют однообразием красок, техники. Он
отметил,
что анекдотические новости эти не вызывают желания оценить их смысл. Это было несколько странно, но он тотчас нашел объяснение...
— Сколько раз я говорила тебе это, — отозвалась Варвара; вышло так, как будто она окончила его фразу. Самгин посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но не сказал ничего,
отметил только,
что жена пополнела и, должно быть, от этого шея стала короче у нее.
В центре толпы, с флагом на длинном древке, стоял Корнев, голова его была выше всех. Самгин
отметил,
что сегодня у Корнева другое лицо, не столь сухое и четкое, как всегда, и глаза — другие, детские глаза.
Рассказал Дронов с удовольствием, почти не угашая улыбку на скуластом лице, и Самгин должен был
отметить,
что эта улыбка делает топорное лицо нянькина внука мягче, приятней.
Утром сели на пароход, удобный, как гостиница, и поплыли встречу караванам барж, обгоняя парусные рыжие «косоуши», распугивая увертливые лодки рыбаков. С берегов, из богатых сел, доплывали звуки гармоники, пестрые группы баб любовались пароходом, кричали дети, прыгая в воде, на
отмелях. В третьем классе, на корме парохода, тоже играли, пели. Варвара нашла,
что Волга действительно красива и недаром воспета она в сотнях песен, а Самгин рассказывал ей, как отец учил его читать...
И, улыбаясь навстречу Турчанинову, она осыпала его любезностями. Он ответил,
что спал прекрасно и
что все вообще восхитительно, но притворялся он плохо, было видно,
что говорит неправду. Самгин молча пил чай и, наблюдая за Мариной,
отмечал ее ловкую гибкость в отношении к людям, хотя был недоволен ею. Интересовало его мрачное настроение Безбедова.
Он
отмечал,
что по составу своему сборища становятся всё пестрее, и его особенно удовлетворял тот факт,
что к основному, беспартийному ядру таких собраний все больше присоединялось членов реформаторских партий и все более часто, открыто выступали люди, настроенные революционно.
Самгин
отметил,
что только он сидит за столом одиноко, все остальные по двое, по трое, и все говорят негромко, вполголоса, наклоняясь друг к другу через столы. У двери в биллиардную, где уже щелкали шары, за круглым столом завтракают пятеро военных, они, не стесняясь, смеются, смех вызывает дородный, чернобородый интендант в шелковой шапочке на голове, он рассказывает что-то, густой его бас звучит однотонно, выделяется только часто повторяемое...
Аккуратный старичок ходил вооруженный дождевым зонтом, и Самгин
отметил,
что он тыкает концом зонтика в землю как бы со сдерживаемой яростью, а на людей смотрит уже не благожелательно, а исподлобья, сердито, точно он всех видел виноватыми в чем-то перед ним.
Снимая пальто, Самгин
отметил,
что кровать стоит так же в углу, у двери, как стояла там, на почтовой станции. Вместо лоскутного одеяла она покрыта клетчатым пледом. За кроватью, в ногах ее, карточный стол с кривыми ножками, на нем — лампа, груда книг, а над ним — репродукция с Христа Габриеля Макса.
«Показывает старомодный московский демократизм», —
отметил Самгин, наблюдая из-под очков за публикой, — кое-кто посматривал на Лютова иронически. Однако Самгин чувствовал,
что Лютов искренно рад видеть его. В коридоре, по дороге в кабинет, Самгин осведомился: где Алина?
Самгин привычно
отметил,
что зрители делятся на три группы: одни возмущены и напуганы, другие чем-то довольны, злорадствуют, большинство осторожно молчит и уже многие поспешно отходят прочь, — приехала полиция: маленький пристав, остроносый, с черными усами на желтом нездоровом лице, двое околоточных и штатский — толстый, в круглых очках, в котелке; скакали четверо конных полицейских, ехали еще два экипажа, и пристав уже покрикивал, расталкивая зрителей...
— Мы — бога во Христе отрицаемся, человека же — признаем! И был он, Христос, духовен человек, однако — соблазнил его Сатана, и нарек он себя сыном бога и царем правды. А для нас — несть бога, кроме духа! Мы — не мудрые, мы — простые. Мы так думаем,
что истинно мудр тот, кого люди безумным признают, кто
отметает все веры, кроме веры в духа. Только дух — сам от себя, а все иные боги — от разума, от ухищрений его, и под именем Христа разум же скрыт, — разум церкви и власти.
— Так… бездельник, — сказала она полулежа на тахте, подняв руки и оправляя пышные волосы. Самгин
отметил,
что грудь у нее высокая. — Живет восторгами. Сын очень богатого отца, который что-то продает за границу. Дядя у него — член Думы. Они оба с Пыльниковым восторгами живут. Пыльников недавно привез из провинции жену, косую на правый глаз, и 25 тысяч приданого. Вы бываете в Думе?
Клим Иванович Самгин так увлекся процессом создания фигуры вождя,
что лишь механически
отмечал происходящее вокруг его: вот из дверей дворца встречу солдатам выскочил похожий на кого-то адвокат Керенский и прокричал...
«Взял. Как вещь», —
отметил Самгин; полежал еще минуту и, закуривая, увидал, при свете спички,
что Захарий сидит, окутав плечи одеялом. — Не хочется спать?
А Дунаев слушал, подставив ухо на голос оратора так, как будто Маракуев стоял очень далеко от него; он сидел на диване, свободно развалясь, положив руку на широкое плечо угрюмого соседа своего, Вараксина. Клим
отметил,
что они часто и даже в самых пламенных местах речей Маракуева перешептываются, аскетическое лицо слесаря сурово морщится, он сердито шевелит усами; кривоносый Фомин шипит на них, толкает Вараксина локтем, коленом, а Дунаев, усмехаясь, подмигивает Фомину веселым глазом.
Говорил он со вкусом и ловко, как говорят неплохие актеры, играя в «Плодах просвещения» роль того мужика, который жалуется: «Куренка, скажем, выгнать некуда». Когда Самгин
отметил это, ему показалось,
что и другие мужики театральны, готовы изображать обиженных и угнетенных.
Самгин
отметил,
что торопливость не совпадает с коренастой тяжелой фигурой и поведением этого человека.
«Издевается?» — спросил Клим Иванович сам себя и впервые
отметил,
что нижняя губа Харламова толще верхней, а это придает его лицу выражение брезгливое, а глаза у него мало подвижны и смотрят бесцеремонно прямо. Тотчас же вспомнилось,
что фразы Харламова часто звучат двусмысленно.
Самгин
отметил,
что она не извинилась за опоздание.
Самгин
отметил,
что, пожалуй, впервые демонстранты поют так стройно, согласно и так бесстрашно открывается ими грозный смысл рабочего гимна.
Самгин
отметил,
что нижняя пуговица брюк Стратонова расстегнута, но это не было ни смешным, ни неприличным, а только подчеркивало напряжение, в котором чувствовалось что-то как бы эротическое,
что согласовалось с его крепким голосом и грубой силой слов.
Женщина стояла, опираясь одной рукой о стол, поглаживая другой подбородок, горло, дергая коротенькую, толстую косу; лицо у нее — смуглое, пухленькое, девичье, глаза круглые, кошачьи; резко очерченные губы. Она повернулась спиною к Лидии и, закинув руки за спину, оперлась ими о край стола, — казалось,
что она падает; груди и живот ее торчали выпукло, вызывающе, и Самгин
отметил,
что в этой позе есть что-то неестественное, неудобное и нарочное.
Не чувствовал он и прочной симпатии к ней, но почти после каждой встречи
отмечал,
что она все более глубоко интересует его и
что есть в ней странная сила; притягивая и отталкивая, эта сила вызывает в нем неясные надежды на какое-то необыкновенное открытие.
— Спрашивал. Ей известны все человеческие размышления, а книгу «Плач» она
отметает, даже высмеивает, именует ее болтовней даже. А сам я думать могу, но размышлять не умею. Вы, пожалуйста, не говорите ей,
что я спрашивал про «Плач».
Но скоро Самгин
отметил,
что она приобрела неприятную бойкость, жесты ее коротеньких рук смешны и одета она смешно в какую-то уродливо пышную кофточку, кофточка придавала ей, коротенькой и круглой, сходство с курицей.
У входа в ограду Таврического дворца толпа, оторвав Самгина от его спутника, вытерла его спиною каменный столб ворот, втиснула за ограду, затолкала в угол, тут было свободнее. Самгин отдышался, проверил целость пуговиц на своем пальто, оглянулся и
отметил,
что в пределах ограды толпа была не так густа, как на улице, она прижималась к стенам, оставляя перед крыльцом дворца свободное пространство, но люди с улицы все-таки не входили в ограду, как будто им мешало какое-то невидимое препятствие.
«Нахал», — механически
отметил Самгин, видя,
что Дронов ведет себя, как хозяин.
Самгин подумал о том,
что года два тому назад эти люди еще не смели говорить так открыто и на такие темы. Он
отметил,
что говорят много пошлостей, но это можно объяснить формой, а не смыслом.
Самгин тотчас
отметил,
что она не похожа на себя, и, как всегда, это было неприятно ему: он терпеть не мог, когда люди выскальзывали из рамок тех представлений, в которые он вставил их.
Нередко ему казалось,
что Лидия играет с ним, это углубляло его неприязнь к ней, усиливало и робость его. Но он с удивлением
отмечал,
что и это не отталкивает его от девушки.
— Какая пошлость, —
отметил Самгин. Варвара промолчала, наклонив голову, не глядя на сцену. Климу казалось,
что она готова заплакать, и это было так забавно,
что он, с трудом скрывая улыбку, спросил...
Все это текло мимо Самгина, но было неловко, неудобно стоять в стороне, и раза два-три он посетил митинги местных политиков. Все,
что слышал он, все речи ораторов были знакомы ему; он
отметил,
что левые говорят громко, но слова их стали тусклыми, и чувствовалось,
что говорят ораторы слишком напряженно, как бы из последних сил. Он признал,
что самое дельное было сказано в городской думе, на собрании кадетской партии, членом ее местного комитета — бывшим поверенным по делам Марины.
Вечером он выехал в Дрезден и там долго сидел против Мадонны, соображая:
что мог бы сказать о ней Клим Иванович Самгин? Ничего оригинального не нашлось, а все пошлое уже было сказано. В Мюнхене он
отметил,
что баварцы толще пруссаков. Картин в этом городе, кажется, не меньше,
чем в Берлине, а погода — еще хуже. От картин, от музеев он устал, от солидной немецкой скуки решил перебраться в Швейцарию, — там жила мать. Слово «мать» потребовало наполнения.
Самгин
отметил,
что количество их возросло почти вдвое.
Туробоев упрямо протискивался вперед. Самгин, двигаясь за ним,
отметил,
что рабочие, поталкивая друг друга, уступают дорогу чужим людям охотно.
«Излишне велика, купечески здорова, — с досадой
отмечал Самгин; досаду сменило удовлетворение тем,
что он видит недостатки этой женщины. — И платье безвкусно», — добавил он, говоря: — Ты отлично вооружилась для побед над французами.
Самгин
отметил,
что англичанин стал развязнее, говорит — свободнее, но и — небрежней, коверкает слова, уже не стесняясь. Когда он ушел, Самгин сообщил свое впечатление Марине.
Но это не укрощало людей, и хотя Самгин был очень подавлен, но все же
отметил,
что кричат ожесточеннее,
чем всегда на собраниях.
«Об отце она говорит, как будто его уже нет», —
отметил Клим, а она, оспаривая кого-то, настойчиво продолжала, пристукивая ногою; Клим слышал,
что стучит она плюсной, не поднимая пятку.