Неточные совпадения
Но,
отмечая доверчивость ближних, он не терял осторожности человека, который знает,
что его игра опасна, и хорошо чувствовал трудность своей роли.
Нередко ему казалось,
что Лидия играет с ним, это углубляло его неприязнь к ней, усиливало и робость его. Но он с удивлением
отмечал,
что и это не отталкивает его от девушки.
Клим тотчас
отметил,
что Лидия настроена невесело, задумчиво, но объяснил это усталостью.
Затем он рассказал о добросердечной купчихе, которая, привыкнув каждую субботу посылать милостыню в острог арестантам и узнав,
что в город прибыл опальный вельможа Сперанский, послала ему с приказчиком пяток печеных яиц и два калача. Он снова посмеялся. Самгин
отметил в мелком смехе старика что-то неумелое и подумал...
«О занозе он, вероятно, выдумал», —
отметил Самгин и спросил: —
Что вы хотите сказать?
Аккуратный старичок ходил вооруженный дождевым зонтом, и Самгин
отметил,
что он тыкает концом зонтика в землю как бы со сдерживаемой яростью, а на людей смотрит уже не благожелательно, а исподлобья, сердито, точно он всех видел виноватыми в чем-то перед ним.
А Дунаев слушал, подставив ухо на голос оратора так, как будто Маракуев стоял очень далеко от него; он сидел на диване, свободно развалясь, положив руку на широкое плечо угрюмого соседа своего, Вараксина. Клим
отметил,
что они часто и даже в самых пламенных местах речей Маракуева перешептываются, аскетическое лицо слесаря сурово морщится, он сердито шевелит усами; кривоносый Фомин шипит на них, толкает Вараксина локтем, коленом, а Дунаев, усмехаясь, подмигивает Фомину веселым глазом.
Но скоро Самгин
отметил,
что она приобрела неприятную бойкость, жесты ее коротеньких рук смешны и одета она смешно в какую-то уродливо пышную кофточку, кофточка придавала ей, коротенькой и круглой, сходство с курицей.
«Об отце она говорит, как будто его уже нет», —
отметил Клим, а она, оспаривая кого-то, настойчиво продолжала, пристукивая ногою; Клим слышал,
что стучит она плюсной, не поднимая пятку.
«Какая-то схема человека или детский рисунок, —
отметил Самгин. — Странно,
что Дмитрий не возражает ему».
Самгин
отметил,
что раньше Варавка ел жадно, однако спокойно, с уверенностью,
что он успеет съесть сколько хочет.
— Какая пошлость, —
отметил Самгин. Варвара промолчала, наклонив голову, не глядя на сцену. Климу казалось,
что она готова заплакать, и это было так забавно,
что он, с трудом скрывая улыбку, спросил...
Утром сели на пароход, удобный, как гостиница, и поплыли встречу караванам барж, обгоняя парусные рыжие «косоуши», распугивая увертливые лодки рыбаков. С берегов, из богатых сел, доплывали звуки гармоники, пестрые группы баб любовались пароходом, кричали дети, прыгая в воде, на
отмелях. В третьем классе, на корме парохода, тоже играли, пели. Варвара нашла,
что Волга действительно красива и недаром воспета она в сотнях песен, а Самгин рассказывал ей, как отец учил его читать...
Он очень любил
отмечать «отрадные явления» русской жизни, почти непрерывно сосал мятные лепешки и убеждал всех,
что «Россия просыпается».
Но,
отмечая все эти мелочи, он улыбался добродушно, потирая руки, снимал и надевал очки, сознавая,
что ведет себя необычно.
— Сколько раз я говорила тебе это, — отозвалась Варвара; вышло так, как будто она окончила его фразу. Самгин посмотрел на нее, хотел что-то сказать, но не сказал ничего,
отметил только,
что жена пополнела и, должно быть, от этого шея стала короче у нее.
Самгин тотчас
отметил,
что она не похожа на себя, и, как всегда, это было неприятно ему: он терпеть не мог, когда люди выскальзывали из рамок тех представлений, в которые он вставил их.
Снимая пальто, Самгин
отметил,
что кровать стоит так же в углу, у двери, как стояла там, на почтовой станции. Вместо лоскутного одеяла она покрыта клетчатым пледом. За кроватью, в ногах ее, карточный стол с кривыми ножками, на нем — лампа, груда книг, а над ним — репродукция с Христа Габриеля Макса.
Самгин
отметил,
что нижняя пуговица брюк Стратонова расстегнута, но это не было ни смешным, ни неприличным, а только подчеркивало напряжение, в котором чувствовалось что-то как бы эротическое,
что согласовалось с его крепким голосом и грубой силой слов.
Туробоев упрямо протискивался вперед. Самгин, двигаясь за ним,
отметил,
что рабочие, поталкивая друг друга, уступают дорогу чужим людям охотно.
Эту картинную смерть Самгин видел с отчетливой ясностью, но она тоже не поразила его, он даже
отметил,
что мертвый кочегар стал еще больше. Но после крика женщины у Самгина помутилось в глазах, все последующее он уже видел, точно сквозь туман и далеко от себя. Совершенно необъяснима была мучительная медленность происходившего, — глаза видели,
что каждая минута пересыщена движением, а все-таки создавалось впечатление медленности.
— Собрания устраивал, но — не платные. Доклады мои носили характер строго фактический. Связей с комитетом большевиков — не имею. Это все,
что могу сказать, — не торопясь выговорил Самгин и не мог не
отметить,
что все это сказано им хорошо, с достоинством.
В центре толпы, с флагом на длинном древке, стоял Корнев, голова его была выше всех. Самгин
отметил,
что сегодня у Корнева другое лицо, не столь сухое и четкое, как всегда, и глаза — другие, детские глаза.
Но это не укрощало людей, и хотя Самгин был очень подавлен, но все же
отметил,
что кричат ожесточеннее,
чем всегда на собраниях.
— Постарел ты, Самгин, седеешь, и волос редковат, —
отметил он и добавил с дружеским упреком: — Рановато! Хотя время такое,
что даже позеленеть можно.
В городе было не по-праздничному тихо, музыка на катке не играла, пешеходы встречались редко, гораздо больше — извозчиков и «собственных упряжек»; они развозили во все стороны солидных и озабоченных людей, и Самгин
отметил,
что почти все седоки едут, съежившись, прикрыв лица воротниками шуб и пальто, хотя было не холодно.
Самгин
отметил,
что она говорит о муже тоном девицы из зажиточной мещанской семьи, как будто она до замужества жила в глухом уезде, по счастливому случаю вышла замуж за богатого интересного купца в губернию и вот благодарно, с гордостью вспоминает о своей удаче. Он внимательно вслушивался: не звучит ли в словах ее скрытая ирония?
— Печально, когда человек сосредоточивается на плотском своем существе и на разуме,
отметая или угнетая дух свой, начало вселенское. Аристотель в «Политике» сказал,
что человек вне общества — или бог или зверь. Богоподобных людей — не встречала, а зверье среди них — мелкие грызуны или же барсуки, которые защищают вонью жизнь свою и нору.
Самгин замолчал,
отметив,
что об Инокове и Судакове спрашивал как будто не он, а его люди эти не интересуют.
Самгин подумал о том,
что года два тому назад эти люди еще не смели говорить так открыто и на такие темы. Он
отметил,
что говорят много пошлостей, но это можно объяснить формой, а не смыслом.
Самгин
отметил,
что она не извинилась за опоздание.
Женщина стояла, опираясь одной рукой о стол, поглаживая другой подбородок, горло, дергая коротенькую, толстую косу; лицо у нее — смуглое, пухленькое, девичье, глаза круглые, кошачьи; резко очерченные губы. Она повернулась спиною к Лидии и, закинув руки за спину, оперлась ими о край стола, — казалось,
что она падает; груди и живот ее торчали выпукло, вызывающе, и Самгин
отметил,
что в этой позе есть что-то неестественное, неудобное и нарочное.
Не чувствовал он и прочной симпатии к ней, но почти после каждой встречи
отмечал,
что она все более глубоко интересует его и
что есть в ней странная сила; притягивая и отталкивая, эта сила вызывает в нем неясные надежды на какое-то необыкновенное открытие.
Самгин, поправив очки, взглянул на него; такие афоризмы в устах Безбедова возбуждали сомнения в глупости этого человека и усиливали неприязнь к нему. Новости Безбедова он слушал механически, как шум ветра, о них не думалось, как не думается о картинах одного и того же художника, когда их много и они утомляют однообразием красок, техники. Он
отметил,
что анекдотические новости эти не вызывают желания оценить их смысл. Это было несколько странно, но он тотчас нашел объяснение...
Самгин
отметил,
что Безбедов не сказал ему об этом.
Говорил он со вкусом и ловко, как говорят неплохие актеры, играя в «Плодах просвещения» роль того мужика, который жалуется: «Куренка, скажем, выгнать некуда». Когда Самгин
отметил это, ему показалось,
что и другие мужики театральны, готовы изображать обиженных и угнетенных.
«Взял. Как вещь», —
отметил Самгин; полежал еще минуту и, закуривая, увидал, при свете спички,
что Захарий сидит, окутав плечи одеялом. — Не хочется спать?
— Спрашивал. Ей известны все человеческие размышления, а книгу «Плач» она
отметает, даже высмеивает, именует ее болтовней даже. А сам я думать могу, но размышлять не умею. Вы, пожалуйста, не говорите ей,
что я спрашивал про «Плач».
И, улыбаясь навстречу Турчанинову, она осыпала его любезностями. Он ответил,
что спал прекрасно и
что все вообще восхитительно, но притворялся он плохо, было видно,
что говорит неправду. Самгин молча пил чай и, наблюдая за Мариной,
отмечал ее ловкую гибкость в отношении к людям, хотя был недоволен ею. Интересовало его мрачное настроение Безбедова.
Самгин привычно
отметил,
что зрители делятся на три группы: одни возмущены и напуганы, другие чем-то довольны, злорадствуют, большинство осторожно молчит и уже многие поспешно отходят прочь, — приехала полиция: маленький пристав, остроносый, с черными усами на желтом нездоровом лице, двое околоточных и штатский — толстый, в круглых очках, в котелке; скакали четверо конных полицейских, ехали еще два экипажа, и пристав уже покрикивал, расталкивая зрителей...
Все это текло мимо Самгина, но было неловко, неудобно стоять в стороне, и раза два-три он посетил митинги местных политиков. Все,
что слышал он, все речи ораторов были знакомы ему; он
отметил,
что левые говорят громко, но слова их стали тусклыми, и чувствовалось,
что говорят ораторы слишком напряженно, как бы из последних сил. Он признал,
что самое дельное было сказано в городской думе, на собрании кадетской партии, членом ее местного комитета — бывшим поверенным по делам Марины.
«Показывает старомодный московский демократизм», —
отметил Самгин, наблюдая из-под очков за публикой, — кое-кто посматривал на Лютова иронически. Однако Самгин чувствовал,
что Лютов искренно рад видеть его. В коридоре, по дороге в кабинет, Самгин осведомился: где Алина?
— Ужасно… просто относишься ты ко всем этим трагедиям, — сказал Самгин и
отметил,
что говорит с удивлением, а хотел сказать с негодованием.
«Пьянеет», —
отметил Самгин и насторожился, ожидая,
что Безбедов начнет говорить о Марине. Но он, сразу выпив пиво, заговорил, брызгая пеной с губ...
Самгин
отметил,
что англичанин стал развязнее, говорит — свободнее, но и — небрежней, коверкает слова, уже не стесняясь. Когда он ушел, Самгин сообщил свое впечатление Марине.
— Мы — бога во Христе отрицаемся, человека же — признаем! И был он, Христос, духовен человек, однако — соблазнил его Сатана, и нарек он себя сыном бога и царем правды. А для нас — несть бога, кроме духа! Мы — не мудрые, мы — простые. Мы так думаем,
что истинно мудр тот, кого люди безумным признают, кто
отметает все веры, кроме веры в духа. Только дух — сам от себя, а все иные боги — от разума, от ухищрений его, и под именем Христа разум же скрыт, — разум церкви и власти.
Самгин швырнул на стол странную книжку, торопливо оделся, вышел на улицу и, шагая по панелям, как-то особенно жестким, вскоре
отметил сходство Берлина с Петербургом, усмотрев его в обилии военных, затем нашел,
что в Берлине офицера еще более напыщенны,
чем в Петербурге, и вспомнил,
что это уже многократно отмечалось.
Вечером он выехал в Дрезден и там долго сидел против Мадонны, соображая:
что мог бы сказать о ней Клим Иванович Самгин? Ничего оригинального не нашлось, а все пошлое уже было сказано. В Мюнхене он
отметил,
что баварцы толще пруссаков. Картин в этом городе, кажется, не меньше,
чем в Берлине, а погода — еще хуже. От картин, от музеев он устал, от солидной немецкой скуки решил перебраться в Швейцарию, — там жила мать. Слово «мать» потребовало наполнения.
«Взволнована», —
отметил Самгин. Она казалась еще более молодой и красивой,
чем была в России. Простое, светло-серое платье подчеркивало стройность ее фигуры, высокая прическа, увеличивая рост, как бы короновала ее властное и яркое лицо.
«Излишне велика, купечески здорова, — с досадой
отмечал Самгин; досаду сменило удовлетворение тем,
что он видит недостатки этой женщины. — И платье безвкусно», — добавил он, говоря: — Ты отлично вооружилась для побед над французами.