Неточные совпадения
Привычка усладила горе,
Не отразимое ничем;
Открытие большое вскоре
Ее утешило совсем:
Она меж делом и досугом
Открыла тайну, как супругом
Самодержавно управлять,
И всё тогда
пошло на стать.
Она езжала по работам,
Солила на зиму грибы,
Вела расходы, брила лбы,
Ходила в баню по субботам,
Служанок била осердясь —
Всё это мужа не спросясь.
В те дни, когда в садах Лицея
Я безмятежно расцветал,
Читал охотно Апулея,
А Цицерона не читал,
В те дни в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И
славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.
Еще не успеешь
открыть рта, как они уже готовы спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно противуположно их образу мыслей, что никогда не назовут глупого умным и что в особенности не согласятся плясать по чужой дудке; а кончится всегда тем, что в характере их окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали, глупое назовут умным и
пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую дудку, — словом, начнут гладью, а кончат гадью.
Та вдруг совсем
открыла глаза, посмотрела внимательно, как будто поняла что-то такое, встала со скамейки и
пошла обратно в ту сторону, откуда пришла.
—
Пойдем, — всё так же не
открывая рта, нахмурившись сказал Англичанин и, размахивая локтями,
пошел вперед своею развинченною походкой.
— Messieurs, venez vite! [Господа,
идите скорее!] — послышался голос возвратившегося Весловского. — Charmante! [Восхитительна!] Это я
открыл. Charmante, совершенная Гретхен, и мы с ней уж познакомились. Право, прехорошенькая! — рассказывал он с таким одобряющим видом, как будто именно для него сделана она была хорошенькою, и он был доволен тем, кто приготовил это для него.
Одна из внучек, Маша (ей было три года),
открыла печку, нагребла угольев в черепок и
пошла в сени.
Дуняша положила руку Лютова на грудь его, но рука снова сползла и палец коснулся паркета. Упрямство мертвой руки не понравилось Самгину, даже заставило его вздрогнуть. Макаров молча оттеснил Алину в угол комнаты, ударом ноги
открыл там дверь, сказал Дуняше: «
Иди к ней!» — и обратился к Самгину...
— Проснулась,
открыла дверь, и — вдруг
идешь ты с ножом в руке! Ужасно глупо! — говорила она, посмеиваясь нервным смешком, прижимаясь к нему.
Да, поезд
шел почти с обычной скоростью, а в коридоре топали шаги многих людей. Самгин поднял занавеску, а Крэйтон, спрятав руку с револьвером за спину, быстро
открыл дверь купе, спрашивая...
—
Пошли к Елизавете Львовне, — сказал он, спрыгнув с подоконника и пытаясь
открыть окно. Окно не открывалось. Он стукнул кулаком по раме и спросил...
Вечером он
пошел к Гогиным, не нравилось ему бывать в этом доме, где, точно на вокзале, всегда толпились разнообразные люди. Дверь ему
открыл встрепанный Алексей с карандашом за ухом и какими-то бумагами в кармане.
Человек
открыл волосатый рот, посмотрел мутными глазами на Макарова, на Клима и, махнув рукой,
пошел дальше. Но через три шага, волком обернувшись назад, сказал громко...
Из них только один, в каракулевой шапке, прятал бородатое лицо в поднятом воротнике мехового пальто, трое — видимо, рабочие, а пятый — пожилой человек, бритый, седоусый,
шел сдвинув мохнатую папаху на затылок,
открыв высокий лоб, тыкая в снег суковатой палкой.
Он задремал, затем его разбудил шум, — это Дуняша, надевая ботинки, двигала стулом. Сквозь веки он следил, как эта женщина, собрав свои вещи в кучу, зажала их под мышкой, погасила свечу и
пошла к двери. На секунду остановилась, и Самгин догадался, что она смотрит на него; вероятно, подойдет. Но она не подошла, а, бесшумно
открыв дверь, исчезла.
Пригретый солнцем, опьяняемый хмельными ароматами леса, Клим задремал. Когда он
открыл глаза — на берегу реки стоял Туробоев и, сняв шляпу, поворачивался, как на шарнире, вслед Алине Телепневой, которая
шла к мельнице. А влево, вдали, на дороге в село, точно плыла над землей тоненькая, белая фигурка Лидии.
В ее вопросе Климу послышалась насмешка, ему захотелось спорить с нею, даже сказать что-то дерзкое, и он очень не хотел остаться наедине с самим собою. Но она
открыла дверь и ушла, пожелав ему спокойной ночи. Он тоже
пошел к себе, сел у окна на улицу, потом
открыл окно; напротив дома стоял какой-то человек, безуспешно пытаясь закурить папиросу, ветер гасил спички. Четко звучали чьи-то шаги. Это — Иноков.
И, звеня секирами на
славу,
Двери новгородские
открыл,
И расшиб он
славу Ярославу,
И с Дудуток через лес-дубраву
До Немиги волком проскочил.
Однажды, пришед в залу, где ожидал ее учитель, Марья Кириловна с изумлением заметила смущение на бледном его лице. Она
открыла фортепьяно, пропела несколько нот, но Дубровский под предлогом головной боли извинился, прервал урок и, закрывая ноты, подал ей украдкою записку. Марья Кириловна, не успев одуматься, приняла ее и раскаялась в ту же минуту, но Дубровского не было уже в зале. Марья Кириловна
пошла в свою комнату, развернула записку и прочла следующее...
Часа в три пустились дальше. Дорога
шла теперь по склону, и лошади бежали веселее. Ущелье все расширялось,
открывая горизонт и дальние места.
«Если Япония
откроет свои порты для торговли всем нациям, — сказал я, — может быть, вы поспешите вместе с товарами
послать туда и ваши переводы Нового завета.
Алеша
пошел в спальню к отцу и просидел у его изголовья за ширмами около часа. Старик вдруг
открыл глаза и долго молча смотрел на Алешу, видимо припоминая и соображая. Вдруг необыкновенное волнение изобразилось в его лице.
— Так секрет, говорит, секрет? У меня, дескать, втроем против нее заговор, и «Катька», дескать, замешана. Нет, брат Грушенька, это не то. Ты тут маху дала, своего глупенького женского маху! Алеша, голубчик, эх, куда ни
шло!
Открою я тебе наш секрет!
Кончилось тем, что всех даже мальчиков стало наконец интересовать: кто ж именно основал Трою, но Красоткин своего секрета не
открывал, и
слава знания оставалась за ним незыблемо.
—
Пойдем, Вера, домой, к бабушке сейчас! — говорил он настойчиво, почти повелительно. —
Открой ей всё…
Глаза, как у лунатика, широко открыты, не мигнут; они глядят куда-то и видят живую Софью, как она одна дома мечтает о нем, погруженная в задумчивость, не замечает, где сидит, или
идет без цели по комнате, останавливается, будто внезапно пораженная каким-то новым лучом мысли, подходит к окну,
открывает портьеру и погружает любопытный взгляд в улицу, в живой поток голов и лиц, зорко следит за общественным круговоротом, не дичится этого шума, не гнушается грубой толпы, как будто и она стала ее частью, будто понимает, куда так торопливо бежит какой-то господин, с боязнью опоздать; она уже, кажется, знает, что это чиновник, продающий за триста — четыреста рублей в год две трети жизни, кровь, мозг, нервы.
— А еще — вы следите за мной исподтишка: вы раньше всех встаете и ждете моего пробуждения, когда я отдерну у себя занавеску,
открою окно. Потом, только лишь я перехожу к бабушке, вы избираете другой пункт наблюдения и следите, куда я
пойду, какую дорожку выберу в саду, где сяду, какую книгу читаю, знаете каждое слово, какое кому скажу… Потом встречаетесь со мною…
Она
шла не самонадеянно, а, напротив, с сомнениями, не ошибается ли она, не прав ли проповедник, нет ли в самом деле там, куда так пылко стремится он, чего-нибудь такого чистого, светлого, разумного, что могло бы не только избавить людей от всяких старых оков, но
открыть Америку, новый, свежий воздух, поднять человека выше, нежели он был, дать ему больше, нежели он имел.
Но, несмотря на этот смех, таинственная фигура Веры манила его все в глубину фантастической дали. Вера
шла будто от него в тумане покрывала; он стремился за ней, касался покрывала, хотел
открыть ее тайны и узнать, что за Изида перед ним.
Еще с начала вечера во двор особняка въехало несколько ассенизационных бочек, запряженных парами кляч, для своей работы, которая разрешалась только по ночам. Эти «ночные брокары», прозванные так в честь известной парфюмерной фирмы,
открывали выгребные ямы и переливали содержимое черпаками на длинных рукоятках и увозили за заставу. Работа
шла. Студенты протискивались сквозь вереницы бочек, окруживших вход в общежитие.
Были у водочника Петра Смирнова два приказчика — Карзин и Богатырев. Отошли от него и
открыли свой винный погреб в Златоустинском переулке, стали разливать свои вина, — конечно, мерзость. Вина эти не
шли. Фирма собиралась уже прогореть, но, на счастье, пришел к ним однажды оборванец и предложил некоторый проект, а когда еще показал им свой паспорт, то оба в восторг пришли: в паспорте значилось — мещанин Цезарь Депре…
Всякий посвященный знал, зачем он
идет по этой карточке. Дело разрослось, но косились враги-конкуренты. Кончилось протоколом и закрытием. Тогда Разживин пригласил его
открыть кухню при «Петергофе».
Затем он полез через забор,
открыл кадушку и стал передавать им сотовый мед. Пчелы вились кругом него, садились ему на плечи и забивались в бороду. Паначев разговаривал с ними, называл их ласкательными именами, вынимал из бороды и пускал на свободу. Через несколько минут он возвратился, и мы
пошли дальше.
«Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким духовным благословением в небесах, так как Он избрал нас в Нем прежде создания мира — προ καταβολής κόσμου, чтобы мы были святы и непорочны перед ним в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей, в похвалу
славы благодати Своей, которою Он облагодатствовал нас в Возлюбленном, в котором мы имеем искупление кровью Его, прощение грехов по благодати Его, каковую Он в преизбытке даровал нам во всякой премудрости и разумении,
открыв нам тайну Своей воли по Своему благоволению, которое Он наперед положил — προέθετο — в Нем, во устроение полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом.
…Прошли недели две. Мужу было все хуже и хуже, в половину десятого он просил гостей удаляться, слабость, худоба и боль возрастали. Одним вечером, часов в девять, я простился с больным. Р.
пошла меня проводить. В гостиной полный месяц стлал по полу три косые бледно-фиолетовые полосы. Я
открыл окно, воздух был чист и свеж, меня так им и обдало.
А между тем слова старика
открывали перед молодым существом иной мир, иначе симпатичный, нежели тот, в котором сама религия делалась чем-то кухонным, сводилась на соблюдение постов да на хождение ночью в церковь, где изуверство, развитое страхом,
шло рядом с обманом, где все было ограничено, поддельно, условно и жало душу своей узкостью.
Раз ночью слышу, чья-то рука коснулась меня,
открываю глаза. Прасковья Андреевна стоит передо мной в ночном чепце и кофте, со свечой в руках, она велит
послать за доктором и за «бабушкой». Я обмер, точно будто эта новость была для меня совсем неожиданна. Так бы, кажется, выпил опиума, повернулся бы на другой бок и проспал бы опасность… но делать было нечего, я оделся дрожащими руками и бросился будить Матвея.
Но и княгиня не унывала. «Желая очистить свою совесть, княгиня призвала какого-то священника, знакомого с 3., и спрашивала его, не грех ли будет отдать меня насильно? Священник сказал, что это будет даже богоугодно, пристроить сироту. Я
пошлю за своим духовником, — прибавляет NataLie, — и
открою ему все».
Я
открывал себе возможность свободного движения мысли в том направлении, по которому я и
пошел.
Вполне достойный путь один для человека, путь свободного убеждения, путь мира, путь, который
открыл нам Божественный Спаситель и которым
шли Его Апостолы».
Вполне достойный путь один для человека, путь свободного убеждения, тот путь, который
открыл нам Божественный Спаситель и которым
шли Его Апостолы».
Цыганок плясал неутомимо, самозабвенно, и казалось, что, если
открыть дверь на волю, он так и
пойдет плясом по улице, по городу, неизвестно куда…
Другие признаки, совершенно незаметные для нас,
открыли ему: этот человек был удэгеец, что он занимался соболеванием, имел в руках палку, топор, сетку для ловли соболей и, судя по походке, был молодой человек. Из того, что он
шел напрямик по лесу, игнорируя заросли и придерживаясь открытых мест, Дерсу заключил, что удэгеец возвращался с охоты и, вероятно, направляется к своему биваку. Посоветовавшись, мы решили
идти по его следам, тем более что они
шли в желательном для нас направлении.
И как только крест касался губ, он глаза
открывал, и опять на несколько секунд как бы оживлялся, и ноги
шли.
— Ничего, не беспокойся, — уверял Мышников. — Коли на то
пошло, так мы свою газету
откроем… Одним словом, вздор, и не стоит говорить.
Галактион понимал только одно, что не сегодня-завтра все конкурсные плутни выплывут на свежую воду и что нужно убираться отсюда подобру-поздорову. Штоффу он начинал не доверять. Очень уж хитер немец. Вот только бы банк поскорее
открыли. Хлопоты по утверждению банковского устава вел в Петербурге Ечкин и писал, что все
идет отлично.
— Харитина, помнишь мою свадьбу? — заговорил он, не
открывая глаз, — ему страстно хотелось исповедаться. — Тогда в моленной… У меня голова закружилась… и потом весь вечер я видел только тебя. Это грешно… я мучился… да. А потом все прошло… я привык к жене… дети
пошли… Помнишь, как ты меня целовала тогда на мельнице?
Вообще
идет переборка пребольшая не токмо в нашей епархии, но и в соседних
открывают множество фармазонов, по преимуществу из благородных.
— Тоже послушание. Кто желает знать подробно, пускай тот спросит меня наедине. Не всякому
открою, а на соборе не скажу ни слова. Там ведь бывают и люди малого ведения, для них это было бы соблазном, навело бы на греховные мысли. Теперь не могу много говорить, все еще утомлен доро́гой…
Пойду отдохну. Когда собор думаешь собрать? — спросил он, обращаясь к Николаю Александрычу.
Он отворил огромный висячий замок, отодвинул болт и
открыл ржавую, поющую дверь. Холодный влажный воздух вместе со смешанным запахом каменной сырости, ладана и мертвечины дохнул на девушек. Они попятились назад, тесно сбившись в робкое стадо. Одна Тамара
пошла, не колеблясь, за сторожем.