Неточные совпадения
— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки это —
детей, дела;
оставьте и семью вашу, и
детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?
Затем, чтобы в довольстве прожить остаток дней,
оставить что-нибудь
детям, которых намеревался приобресть для блага, для службы отечеству.
Пропал бы, как волдырь на воде, без всякого следа, не
оставивши потомков, не доставив будущим
детям ни состояния, ни честного имени!» Герой наш очень заботился о своих потомках.
Для того ль, чтоб, их схоронив, новых нажить — жену да
детей, и тоже потом без гроша и без куска
оставить?
Марфа Петровна отнюдь никогда не имела намерения что-нибудь за ним закрепить, имея в виду
детей, и если и
оставила ему нечто, то разве нечто самое необходимое, малостоящее, эфемерное, чего и на год не хватит человеку с его привычками.
Поневоле пришла ему в голову поговорка: «Запорожцы как
дети: коли мало — съедят, коли много — тоже ничего не
оставят».
—
Оставил он сыну наследства всего тысяч сорок. Кое-что он взял в приданое за женой, а остальные приобрел тем, что учил
детей да управлял имением: хорошее жалованье получал. Видишь, что отец не виноват. Чем же теперь виноват сын?
Я, отлучая
детей моих от бдящего родительского ока, единственное к тому имею побуждение, да приобретут опытности, да познают человека из его деяний и, наскучив гремлением мирского жития, да
оставят его с радостию; но да имут отишие в гонении и хлеб насущный в скудости.
— А на эти деньги он бы накупил скота или землицу купил бы за бесценок и мужикам роздал бы внаймы, — с улыбкой докончил Левин, очевидно не раз уже сталкивавшийся с подобными расчетами. — И он составит себе состояние. А вы и я — только дай Бог нам свое удержать и
детям оставить.
Вслед за доктором приехала Долли. Она знала, что в этот день должен быть консилиум, и, несмотря на то, что недавно поднялась от родов (она родила девочку в конце зимы), несмотря на то, что у ней было много своего горя и забот, она,
оставив грудного
ребенка и заболевшую девочку, заехала узнать об участи Кити, которая решалась нынче.
— Я помню про
детей и поэтому всё в мире сделала бы, чтобы спасти их; но я сама не знаю, чем я спасу их: тем ли, что увезу от отца, или тем, что
оставлю с развратным отцом, — да, с развратным отцом… Ну, скажите, после того… что было, разве возможно нам жить вместе? Разве это возможно? Скажите же, разве это возможно? — повторяла она, возвышая голос. — После того как мой муж, отец моих
детей, входит в любовную связь с гувернанткой своих
детей…
Лошадь походила на тех сказочных животных, которых рисуют
дети на стенах и заборах; но старательно оттушеванные яблоки ее масти и патроны на груди всадника, острые носки его сапогов и громадные усы не
оставляли места сомнению: этот рисунок долженствовал изобразить Пантелея Еремеича верхом на Малек-Аделе.
Отец-то у них был человек ученый, сочинитель; умер, конечно, в бедности, но воспитание
детям успел сообщить отличное; книг тоже много
оставил.
Но деньги опять все вышли, опять стали отец с матерью судить, как им быть, и опять положили свести
детей в лес и
оставить их там.
Подумали, подумали отец с матерью и положили отвести
детей в лес подальше и
оставить их там, так чтобы они домой не вернулись.
— Супруг мой
детей не
оставил мне, только печаль по себе
оставил…
Девятнадцати лет познакомилась с одним семинаристом, он ввел ее в кружок народников, а сам увлекся марксизмом, был арестован, сослан и умер по дороге в ссылку,
оставив ее с
ребенком.
Теперь Клим слушал учителя не очень внимательно, у него была своя забота: он хотел встретить
детей так, чтоб они сразу увидели — он уже не такой, каким они
оставили его.
Я хочу быть богатым, но не для того, чтоб народить
детей и
оставить им наследство — миллионы.
Стародум.
Детям?
Оставлять богатство
детям? В голове нет. Умны будут — без него обойдутся; а глупому сыну не в помощь богатство. Видал я молодцов в золотых кафтанах, да с свинцовой головою. Нет, мой друг! Наличные деньги — не наличные достоинства. Золотой болван — все болван.
Правдин. Но, выдав ее, не лишнее было бы
оставить и
детям…
— Эх, батюшка Петр Андреич! — отвечал он с глубоким вздохом. — Сержусь-то я на самого себя; сам я кругом виноват. Как мне было
оставлять тебя одного в трактире! Что делать? Грех попутал: вздумал забрести к дьячихе, повидаться с кумою. Так-то: зашел к куме, да засел в тюрьме. Беда да и только! Как покажусь я на глаза господам? что скажут они, как узнают, что
дитя пьет и играет.
«Ребята, вязать!» — закричал тот же голос, — и толпа стала напирать… «Стойте, — крикнул Дубровский. — Дураки! что вы это? вы губите и себя и меня. Ступайте по дворам и
оставьте меня в покое. Не бойтесь, государь милостив, я буду просить его. Он нас не обидит. Мы все его
дети. А как ему за вас будет заступиться, если вы станете бунтовать и разбойничать».
— Раз нам не везет, надо искать. Я, может быть, снова поступлю служить — на «Фицроя» или «Палермо». Конечно, они правы, — задумчиво продолжал он, думая об игрушках. — Теперь
дети не играют, а учатся. Они все учатся, учатся и никогда не начнут жить. Все это так, а жаль, право, жаль. Сумеешь ли ты прожить без меня время одного рейса? Немыслимо
оставить тебя одну.
Но страстная, почти религиозная привязанность к своему странному
ребенку была, надо полагать, единственным клапаном тех ее склонностей, захлороформированных воспитанием и судьбой, которые уже не живут, но смутно бродят,
оставляя волю бездейственной.
— Одно решите мне, одно! — сказал он мне (точно от меня теперь все и зависело), — жена,
дети! Жена умрет, может быть, с горя, а
дети хоть и не лишатся дворянства и имения, — но
дети варнака, и навек. А память-то, память какую в сердцах их по себе
оставлю!
— Кстати, мне недавно рассказывал один болгарин в Москве, — продолжал Иван Федорович, как бы и не слушая брата, — как турки и черкесы там у них, в Болгарии, повсеместно злодействуют, опасаясь поголовного восстания славян, — то есть жгут, режут, насилуют женщин и
детей, прибивают арестантам уши к забору гвоздями и
оставляют так до утра, а поутру вешают — и проч., всего и вообразить невозможно.
Так и сдержал слово: умер и все
оставил сыновьям, которых всю жизнь держал при себе наравне как слуг, с их женами и
детьми, а о Грушеньке даже и не упомянул в завещании вовсе.
Оставил он матушке моей деревянный дом небольшой и некоторый капитал, не великий, достаточный, чтобы прожить с
детьми не нуждаясь.
— Да, конечно, я понимаю, к чему вы спрашиваете, — говорит Серж, — но
оставим этот предмет, обратимся к другой стороне их мыслей. Они также заботились о
детях.
В августе 1850 года, желая
оставить Швейцарию, моя мать потребовала залог, но цюрихская полиция его не отдала; она хотела прежде узнать о действительном отъезде
ребенка из кантона.
— Ступай, великое
дитя, великая сила, великий юродивый и великая простота. Ступай на свою скалу, плебей в красной рубашке и король Лир! Гонерилья тебя гонит,
оставь ее, у тебя есть бедная Корделия, она не разлюбит тебя и не умрет!
Может быть, он сладил бы и с этим открытием, но возле стояла жена,
дети, а впереди представлялись годы ссылки, нужды, лишений, и Витберг седел, седел, старел, старел не по дням, а по часам. Когда я его
оставил в Вятке через два года, он был десятью годами старше.
В половине 1825 года Химик, принявший дела отца в большом беспорядке, отправил из Петербурга в шацкое именье своих братьев и сестер; он давал им господский дом и содержание, предоставляя впоследствии заняться их воспитанием и устроить их судьбу. Княгиня поехала на них взглянуть.
Ребенок восьми лет поразил ее своим грустно-задумчивым видом; княгиня посадила его в карету, привезла домой и
оставила у себя.
И княгиня
оставляла ее в покое, нисколько не заботясь, в сущности, о грусти
ребенка и не делая ничего для его развлечения. Приходили праздники, другим
детям дарили игрушки, другие
дети рассказывали о гуляньях, об обновах. Сироте ничего не дарили. Княгиня думала, что довольно делает для нее, давая ей кров; благо есть башмаки, на что еще куклы!
Борьба насмерть шла внутри ее, и тут, как прежде, как после, я удивлялся. Она ни разу не сказала слова, которое могло бы обидеть Катерину, по которому она могла бы догадаться, что Natalie знала о бывшем, — упрек был для меня. Мирно и тихо
оставила она наш дом. Natalie ее отпустила с такою кротостью, что простая женщина, рыдая, на коленях перед ней сама рассказала ей, что было, и все же наивное
дитя народа просила прощенья.
Его евангелие коротко: «Наживайся, умножай свой доход, как песок морской, пользуйся и злоупотребляй своим денежным и нравственным капиталом не разоряясь, и ты сыто и почетно достигнешь долголетия, женишь своих
детей и
оставишь по себе хорошую память».
Гости играют для них из снисхождения, уступают им, дразнят их и
оставляют игру как вздумается; горничные играют обыкновенно столько же для себя, сколько для
детей; от этого игра получает интерес.
Одни таскались с каким-нибудь гарнизонным офицером и охапкой
детей в Бессарабии, другие состояли годы под судом с мужем, и все эти опыты жизненные
оставили на них следы повытий и уездных городов, боязнь сильных мира сего, дух уничижения и какое-то тупоумное изуверство.
Она сказала: «Карл Иваныч! отдаю вам своих
детей, любите их, и я никогда не
оставлю вас, я успокою вашу старость».
Он умел делать фокусы с картами, деньгами, кричал больше всех
детей и почти ничем не отличался от них. Однажды
дети, играя с ним в карты,
оставили его «дураком» несколько раз кряду, — он очень опечалился, обиженно надул губы и бросил игру, а потом жаловался мне, шмыгая носом...
Это было преступление без заранее обдуманного намерения: однажды вечером мать ушла куда-то,
оставив меня домовничать с
ребенком; скучая, я развернул одну из книг отчима — «Записки врача» Дюма-отца — и между страниц увидал два билета — в десять рублей и в рубль.
[Только одного я встретил, который выразил желание остаться на Сахалине навсегда: это несчастный человек, черниговский хуторянин, пришедший за изнасилование родной дочери; он не любит родины, потому что
оставил там дурную память о себе, и не пишет писем своим, теперь уже взрослым,
детям, чтобы не напоминать им о себе; не едет же на материк потому, что лета не позволяют.]
В Мало-Тымове бежал поселенец Кучеренко,
оставив жену и
детей.
Я
оставила бы с ним только одного маленького
ребенка.
Он совершенно справедливо сказал Евгению Павловичу, что искренно и вполне ее любит, и в любви его к ней заключалось действительно как бы влечение к какому-то жалкому и больному
ребенку, которого трудно и даже невозможно
оставить на свою волю.
— Да вы его у нас, пожалуй, этак захвалите! Видите, уж он и руку к сердцу, и рот в ижицу, тотчас разлакомился. Не бессердечный-то, пожалуй, да плут, вот беда; да к тому же еще и пьян, весь развинтился, как и всякий несколько лет пьяный человек, оттого у него всё и скрипит. Детей-то он любит, положим, тетку покойницу уважал… Меня даже любит и ведь в завещании, ей-богу, мне часть
оставил…
Но вдруг, всё еще как бы не в силах добыть контенансу, оборотился и, ни с того, ни с сего, набросился сначала на девушку в трауре, державшую на руках
ребенка, так что та даже несколько отшатнулась от неожиданности, но тотчас же,
оставив ее, накинулся на тринадцатилетнюю девочку, торчавшую на пороге в следующую комнату и продолжавшую улыбаться остатками еще недавнего смеха.
— Верите ли вы, — вдруг обратилась капитанша к князю, — верите ли вы, что этот бесстыдный человек не пощадил моих сиротских
детей! Всё ограбил, всё перетаскал, всё продал и заложил, ничего не
оставил. Что я с твоими заемными письмами делать буду, хитрый и бессовестный ты человек? Отвечай, хитрец, отвечай мне, ненасытное сердце: чем, чем я накормлю моих сиротских
детей? Вот появляется пьяный и на ногах не стоит… Чем прогневала я господа бога, гнусный и безобразный хитрец, отвечай?
Льстивые слова знатной барышни понравились надменному купчине. «Видите, Дарья Сергевна, — говорил он, — видите, как знатные господа, генеральские
дети об нас отзываются! Спасибо Дунюшке, спасибо голубушке, что так заслужила у господ Луповицких!» Он согласился
оставить Дуню у Луповицких до сентября. Дарья Сергевна была тем недовольна. Расплакалась даже.