Неточные совпадения
— Но
не так, как с Николенькой покойным… вы полюбили друг друга, — докончил Левин. — Отчего
не говорить? — прибавил он. — Я иногда упрекаю себя: кончится тем, что
забудешь. Ах, какой был ужасный и прелестный
человек… Да, так о чем же мы говорили? — помолчав, сказал Левин.
Когда он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда
не обманывали. Нет в мире
человека, над которым прошедшее приобретало бы такую власть, как надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те же звуки… Я глупо создан: ничего
не забываю, — ничего!
— Послушайте, — сказал он с явным беспокойством, — вы, верно,
забыли про их заговор?.. Я
не умею зарядить пистолета, но в этом случае… Вы странный
человек! Скажите им, что вы знаете их намерение, и они
не посмеют… Что за охота! подстрелят вас как птицу…
Да, батюшка, вашу маменьку вам
забывать нельзя; это
не человек был, а ангел небесный.
«Вырастет,
забудет, — подумал он, — а пока…
не стоит отнимать у тебя такую игрушку. Много ведь придется в будущем увидеть тебе
не алых, а грязных и хищных парусов; издали нарядных и белых, вблизи — рваных и наглых. Проезжий
человек пошутил с моей девочкой. Что ж?! Добрая шутка! Ничего — шутка! Смотри, как сморило тебя, — полдня в лесу, в чаще. А насчет алых парусов думай, как я: будут тебе алые паруса».
— Гм! — сказал тот, —
забыл! Мне еще давеча мерещилось, что ты все еще
не в своем… Теперь со сна-то поправился… Право, совсем лучше смотришь. Молодец! Ну да к делу! Вот сейчас припомнишь. Смотри-ка сюда, милый
человек.
«Нет, те
люди не так сделаны; настоящий властелин,кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже,
забывает армию в Египте, тратит полмиллиона
людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры, — а стало быть, и все разрешается. Нет, на этаких
людях, видно,
не тело, а бронза!»
Паратов. Нет, я
не так выразился; допускаете ли вы, что
человек, скованный по рукам и по ногам неразрывными цепями, может так увлечься, что
забудет все на свете,
забудет и гнетущую его действительность,
забудет и свои цепи?
Паратов. Мне
не для любопытства, Лариса Дмитриевна, меня интересуют чисто теоретические соображения. Мне хочется знать, скоро ли женщина
забывает страстно любимого
человека: на другой день после разлуки с ним, через неделю или через месяц… имел ли право Гамлет сказать матери, что она «башмаков еще
не износила» и так далее…
Никогда
не забуду этого
человека.
И, верно, счастлив там, где
люди посмешнее.
Кого люблю я,
не таков:
Молчалин за других себя
забыть готов,
Враг дерзости, — всегда застенчиво, несмело
Ночь целую с кем можно так провесть!
Сидим, а на дворе давно уж побелело,
Как думаешь? чем заняты?
Зови меня вандалом:
Я это имя заслужил.
Людьми пустыми дорожил!
Сам бредил целый век обедом или балом!
Об детях
забывал! обманывал жену!
Играл! проигрывал! в опеку взят указом!
Танцо́вщицу держал! и
не одну:
Трех разом!
Пил мертвую!
не спал ночей по девяти!
Всё отвергал: законы! совесть! веру!
— Да, — проговорил он, ни на кого
не глядя, — беда пожить этак годков пять в деревне, в отдалении от великих умов! Как раз дурак дураком станешь. Ты стараешься
не забыть того, чему тебя учили, а там — хвать! — оказывается, что все это вздор, и тебе говорят, что путные
люди этакими пустяками больше
не занимаются и что ты, мол, отсталый колпак. [Отсталый колпак — в то время старики носили ночные колпаки.] Что делать! Видно, молодежь, точно, умнее нас.
— Меня вы
забудете, — начал он опять, — мертвый живому
не товарищ. Отец вам будет говорить, что вот, мол, какого
человека Россия теряет… Это чепуха; но
не разуверяйте старика. Чем бы дитя ни тешилось… вы знаете. И мать приласкайте. Ведь таких
людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем
не сыскать… Я нужен России… Нет, видно,
не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть лес…
Я посмотрел вокруг себя и, к крайнему моему удивлению, увидел, что мы с пузатым купцом стоим, действительно, только вдвоем, а вокруг нас ровно никого нет. Бабушки тоже
не было, да я о ней и
забыл, а вся ярмарка отвалила в сторону и окружила какого-то длинного, сухого
человека, у которого поверх полушубка был надет длинный полосатый жилет, а на нем нашиты стекловидные пуговицы, от которых, когда он поворачивался из стороны в сторону, исходило слабое, тусклое блистание.
Он, Клим Самгин, еще в детстве был признан обладателем исключительных способностей, об этом он
не забывал да и
не мог
забыть, ибо
людей крупнее его —
не видел.
Клим Иванович Самгин видел, что восторги отцов — плотского и духовного —
не безразличны девице, румяное лицо ее самодовольно пылает, кругленькие глазки сладостно щурятся. Он
не любил
людей, которые много спрашивают. Ему
не нравилась эта пышная девица, мягкая, точно пуховая подушка, и он был доволен, что отцы, помешав ему ответить, позволили Софье
забыть ее вопрос, поставить другой...
Эта сцена, испугав, внушила ему более осторожное отношение к Варавке, но все-таки он
не мог отказывать себе изредка посмотреть в глаза Бориса взглядом
человека, знающего его постыдную тайну. Он хорошо видел, что его усмешливые взгляды волнуют мальчика, и это было приятно видеть, хотя Борис все так же дерзко насмешничал, следил за ним все более подозрительно и кружился около него ястребом. И опасная эта игра быстро довела Клима до того, что он
забыл осторожность.
«Вот об этих русских женщинах Некрасов
забыл написать. И никто
не написал, как значительна их роль в деле воспитания русской души, а может быть, они прививали народолюбие больше, чем книги
людей, воспитанных ими, и более здоровое, — задумался он. — «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», — это красиво, но полезнее войти в будничную жизнь вот так глубоко, как входят эти, простые, самоотверженно очищающие жизнь от пыли, сора».
— Нет, отнесись к этому серьезно! — посоветовал Лютов. — Тут
не церемонятся! К доктору, —
забыл фамилию, — Виноградову, кажется, — пришли с обыском, и частный пристав застрелил его. В затылок. Н-да. И похоже, что Костю Макарова зацапали, — он там у нас чинил
людей и жил у нас, но вот нет его, третьи сутки. Фабриканта мебели Шмита — знал?
—
Не надо. И относительно молодого
человека не забудьте.
Не забывая пасхальную ночь в Петербурге, Самгин пил осторожно и ждал самого интересного момента, когда хорошо поевшие и в меру выпившие
люди, еще
не успев охмелеть, говорили все сразу. Получалась метель слов, забавная путаница фраз...
—
Не забывай, Иван, что, когда
человек — говорит мало, — он кажется умнее.
Самгина тяготило ощущение расслабленности, физической тошноты, ему хотелось закрыть глаза и остановиться, чтобы
не видеть,
забыть, как падают
люди, необыкновенно маленькие в воздухе.
— Ныне скудоумные и маломысленные, соблазняемые смертным грехом зависти, утверждают, что богатые суть враги
людей,
забывая умышленно, что
не в сокровищах земных спасение душ наших и что все смертию помрем, яко же и сей верный раб Христов…
— Ты
забыл, что я — неудавшаяся актриса. Я тебе прямо скажу: для меня жизнь — театр, я — зритель. На сцене идет обозрение, revue, появляются, исчезают различно наряженные
люди, которые — как ты сам часто говорил — хотят показать мне, тебе, друг другу свои таланты, свой внутренний мир. Я
не знаю — насколько внутренний. Я думаю, что прав Кумов, — ты относишься к нему… барственно, небрежно, но это очень интересный юноша. Это —
человек для себя…
Здесь, конечно, нет-нет да и услышишь человечье слово, здесь
люди памятливы, пятый год
не забывают.
Его волновала жалость к этим
людям, которые
не знают или
забыли, что есть тысячеглавые толпы, что они ходят по улицам Москвы и смотрят на все в ней глазами чужих. Приняв рюмку из руки Алины, он ей сказал...
Как будто
забыв о смерти отчима, она минут пять критически и придирчиво говорила о Лидии, и Клим понял, что она
не любит подругу. Его удивило, как хорошо она до этой минуты прятала антипатию к Лидии, — и удивление несколько подняло зеленоглазую девушку в его глазах. Потом она вспомнила, что надо говорить об отчиме, и сказала, что хотя
люди его типа — отжившие
люди, но все-таки в них есть своеобразная красота.
Потом этот дьявол заражает
человека болезненными пороками, а истерзав его, долго держит в позоре старости, все еще
не угашая в нем жажду любви,
не лишая памяти о прошлом, об искорках счастья, на минуты, обманно сверкавших пред ним,
не позволяя
забыть о пережитом горе, мучая завистью к радостям юных.
Клим Самгин шагал по улице бодро и
не уступая дорогу встречным
людям. Иногда его фуражку трогали куски трехцветной флагной материи. Всюду празднично шумели
люди, счастливо привыкшие быстро
забывать несчастия ближних своих. Самгин посматривал на их оживленные, ликующие лица, праздничные костюмы и утверждался в своем презрении к ним.
— Позволь, позволь, — кричал ей Варавка, — но ведь эта любовь к
людям, — кстати, выдуманная нами, противная природе нашей, которая жаждет
не любви к ближнему, а борьбы с ним, — эта несчастная любовь ничего
не значит и
не стоит без ненависти, без отвращения к той грязи, в которой живет ближний! И, наконец,
не надо
забывать, что духовная жизнь успешно развивается только на почве материального благополучия.
— Ужас, ужас! Ну, конечно, с таким
человеком, как Фома Фомич, приятно служить: без наград
не оставляет; кто и ничего
не делает, и тех
не забудет. Как вышел срок — за отличие, так и представляет; кому
не вышел срок к чину, к кресту, — деньги выхлопочет…
— Нет,
не все! — вдруг воспламенившись, сказал Обломов, — изобрази вора, падшую женщину, надутого глупца, да и
человека тут же
не забудь.
На
человека иногда нисходят редкие и краткие задумчивые мгновения, когда ему кажется, что он переживает в другой раз когда-то и где-то прожитой момент. Во сне ли он видел происходящее перед ним явление, жил ли когда-нибудь прежде, да
забыл, но он видит: те же лица сидят около него, какие сидели тогда, те же слова были произнесены уже однажды: воображение бессильно перенести опять туда, память
не воскрешает прошлого и наводит раздумье.
Шестнадцатилетний Михей,
не зная, что делать с своей латынью, стал в доме родителей
забывать ее, но зато, в ожидании чести присутствовать в земском или уездном суде, присутствовал пока на всех пирушках отца, и в этой-то школе, среди откровенных бесед, до тонкости развился ум молодого
человека.
— А ты напиши тут, что нужно, — продолжал Тарантьев, — да
не забудь написать губернатору, что у тебя двенадцать
человек детей, «мал мала меньше». А в пять часов чтоб суп был на столе! Да что ты
не велел пирога сделать?
С Ильинскими
людьми не видалась с месяц,
забыла, как их и зовут.
— Изображают они вора, падшую женщину, — говорил он, — а человека-то
забывают или
не умеют изобразить.
— Ты
не видишься с
людьми, я и
забыл: пойдем, я все расскажу тебе… Знаешь, кто здесь у ворот, в карете, ждет меня… Я позову сюда!
—
Не сказала! Как странно!
Забыла! Я пошла из дома с
человеком к золотых дел мастеру…
— Да, конечно. Она даже ревнует меня к моим грекам и римлянам. Она их терпеть
не может, а живых
людей любит! — добродушно смеясь, заключил Козлов. — Эти женщины, право, одни и те же во все времена, — продолжал он. — Вон у римских матрон, даже у жен кесарей, консулов патрициев — всегда хвост целый… Мне — Бог с ней: мне
не до нее, это домашнее дело! У меня есть занятие. Заботлива, верна — и я иногда, признаюсь, — шепотом прибавил он, — изменяю ей,
забываю, есть ли она в доме, нет ли…
— Я бы
не была с ним счастлива: я
не забыла бы прежнего
человека никогда и никогда
не поверила бы новому
человеку. Я слишком тяжело страдала, — шептала она, кладя щеку свою на руку бабушки, — но ты видела меня, поняла и спасла… ты — моя мать!.. Зачем же спрашиваешь и сомневаешься? Какая страсть устоит перед этими страданиями? Разве возможно повторять такую ошибку!.. Во мне ничего больше нет… Пустота — холод, и если б
не ты — отчаяние…
— Да как же это, — говорила она, — счеты рвал, на письма
не отвечал, имение бросил, а тут вспомнил, что я люблю иногда рано утром одна напиться кофе: кофейник привез,
не забыл, что чай люблю, и чаю привез, да еще платье! Баловник, мот! Ах, Борюшка, Борюшка, ну,
не странный ли ты
человек!
— Как обрадовался, как бросился! Нашел
человека! Деньги-то
не забудь взять с него назад! Да
не хочет ли он трескать? я бы прислала… — крикнула ему вслед бабушка.
«Волком» звала она тебя в глаза «шутя», — стучал молот дальше, — теперь,
не шутя, заочно, к хищничеству волка — в памяти у ней останется ловкость лисы, злость на все лающей собаки, и
не останется никакого следа — о
человеке! Она вынесла из обрыва — одну казнь, одно неизлечимое терзание на всю жизнь: как могла она ослепнуть,
не угадать тебя давно, увлечься, забыться!.. Торжествуй, она никогда
не забудет тебя!»
Есть больные воспоминания, мой милый, причиняющие действительную боль; они есть почти у каждого, но только
люди их
забывают; но случается, что вдруг потом припоминают, даже только какую-нибудь черту, и уж потом отвязаться
не могут.
Впрочем, нет,
не Суворов, и как жаль, что
забыл, кто именно, только, знаете, хоть и светлость, а чистый этакий русский
человек, русский этакий тип, патриот, развитое русское сердце; ну, догадался: «Что ж, ты, что ли, говорит, свезешь камень: чего ухмыляешься?» — «На агличан больше, ваша светлость, слишком уж несоразмерную цену берут-с, потому что русский кошель толст, а им дома есть нечего.
— Это верно, это очень верно, это — очень гордый
человек! Но чистый ли это
человек? Послушайте, что вы думаете о его католичестве? Впрочем, я
забыл, что вы, может быть,
не знаете…
Кроме того, есть характеры, так сказать, слишком уж обшарканные горем, долго всю жизнь терпевшие, претерпевшие чрезвычайно много и большого горя, и постоянного по мелочам и которых ничем уже
не удивишь, никакими внезапными катастрофами и, главное, которые даже перед гробом любимейшего существа
не забудут ни единого из столь дорого доставшихся правил искательного обхождения с
людьми.