Неточные совпадения
Когда он ушел, ужасная грусть стеснила мое сердце. Судьба ли нас свела опять на Кавказе, или она нарочно сюда приехала, зная, что меня встретит?.. и как мы встретимся?.. и потом, она ли это?.. Мои предчувствия меня никогда не обманывали. Нет в мире человека, над которым прошедшее приобретало бы
такую власть, как
надо мною. Всякое напоминание о минувшей печали или радости болезненно ударяет в мою душу и извлекает из нее все те
же звуки… Я глупо создан: ничего не забываю, — ничего!
«
Так куда
же к себе? Видел где-то это лицо, — думал он, припоминая лицо Сони… —
надо узнать».
У папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол накрывался иной раз на сорок персон,
так что какую-нибудь Амалию Ивановну, или, лучше сказать, Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили…» Впрочем, Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно
надо будет сегодня
же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает что об себе замечтает, покамест
же обошлась с ней только холодно.
На тревожный
же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, —
так как он, Зосимов, особенно следит теперь за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь
надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
Видите, в каком трактиришке все время просиживаю, и это мне всласть, то есть не то чтобы всласть, а
так,
надо же где-нибудь сесть.
— Ведь вот прорвался, барабанит! За руки держать
надо, — смеялся Порфирий. — Вообразите, — обернулся он к Раскольникову, — вот
так же вчера вечером, в одной комнате, в шесть голосов, да еще пуншем напоил предварительно, — можете себе представить? Нет, брат, ты врешь: «среда» многое в преступлении значит; это я тебе подтвержу.
—
Так какого
же тебе черта
надо? — закричал сверху Разумихин. Тот молча продолжал спускаться.
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда ходить, потому что я
такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он
надо мной, вот я к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я к тебе? Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил…
Так и знай!
Притом этот человек не любил неизвестности, а тут
надо было разъяснить: если
так явно нарушено его приказание, значит, что-нибудь да есть, а стало быть, лучше наперед узнать; наказать
же всегда будет время, да и в его руках.
— Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил, и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, — продолжал он с тем
же порывом, — я пришел вам сказать прямо, что хоть вы и несчастны будете, но все-таки знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя и что все, что вы думали про меня, что я жесток и не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда не перестану любить… Ну и довольно; мне казалось, что
так надо сделать и этим начать…
Он не знал, да и не думал о том, куда идти; он знал одно: «что все это
надо кончить сегодня
же, за один раз, сейчас
же; что домой он иначе не воротится, потому что не хочет
так жить».
— А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили
же вы меня сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал, что это
так будет. Вы
же толкуете мне о разврате и об эстетике! Вы — Шиллер, вы — идеалист! Все это, конечно,
так и должно быть, и
надо бы удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно в действительности… Ах, жаль, что времени мало, потому вы сами прелюбопытный субъект! А кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно люблю.
—
Так я и думала! Да ведь и я с тобой поехать могу, если тебе
надо будет. И Дуня; она тебя любит, она очень любит тебя, и Софья Семеновна, пожалуй, пусть с нами едет, если
надо; видишь, я охотно ее вместо дочери даже возьму. Нам Дмитрий Прокофьич поможет вместе собраться… но… куда
же ты… едешь?
— Да как
же вы не понимаете? Значит, кто-нибудь из них дома. Если бы все ушли,
так снаружи бы ключом заперли, а не на запор изнутри. А тут, — слышите, как запор брякает? А чтобы затвориться на запор изнутри,
надо быть дома, понимаете? Стало быть, дома сидят, да не отпирают!
— Что? Бумажка?
Так,
так… не беспокойтесь,
так точно-с, — проговорил, как бы спеша куда-то, Порфирий Петрович и, уже проговорив это, взял бумагу и просмотрел ее. — Да, точно так-с. Больше ничего и не
надо, — подтвердил он тою
же скороговоркой и положил бумагу на стол. Потом, через минуту, уже говоря о другом, взял ее опять со стола и переложил к себе на бюро.
—
Так к тебе ходит Авдотья Романовна, — проговорил он, скандируя слова, — а ты сам хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху
надо больше, воздуху и… и стало быть, и это письмо… это тоже что-нибудь из того
же, — заключил он как бы про себя.
—
Так ведь они
же надо мной сами смеяться будут, скажут: дурак, что не взял.
Последний, если хотел, стирал пыль, а если не хотел,
так Анисья влетит, как вихрь, и отчасти фартуком, отчасти голой рукой, почти носом, разом все сдует, смахнет, сдернет, уберет и исчезнет; не то
так сама хозяйка, когда Обломов выйдет в сад, заглянет к нему в комнату, найдет беспорядок, покачает головой и, ворча что-то про себя, взобьет подушки горой, тут
же посмотрит наволочки, опять шепнет себе, что
надо переменить, и сдернет их, оботрет окна, заглянет за спинку дивана и уйдет.
— Отчего? Что с тобой? — начал было Штольц. — Ты знаешь меня: я давно задал себе эту задачу и не отступлюсь. До сих пор меня отвлекали разные дела, а теперь я свободен. Ты должен жить с нами, вблизи нас: мы с Ольгой
так решили,
так и будет. Слава Богу, что я застал тебя
таким же, а не хуже. Я не надеялся… Едем
же!.. Я готов силой увезти тебя!
Надо жить иначе, ты понимаешь как…
Но это помогло только на время:
надо же было выздороветь, — а за этим в перспективе было опять ежедневное хождение в должность. Обломов не вынес и подал в отставку.
Так кончилась — и потом уже не возобновлялась — его государственная деятельность.
— Вот мысль! Нет; а все нужно для соображений;
надо же будет сказать тетке, когда свадьба. С ней мы не о любви будем говорить, а о
таких делах, для которых я вовсе не приготовлен теперь.
Его послушать
надо бы,
Однако вахлаки
Так обозлились, не дали
Игнатью слова вымолвить,
Особенно Клим Яковлев
Куражился: «Дурак
же ты!..»
— А ты бы прежде выслушал… —
«Дурак
же ты…»
— И все-то вы,
Я вижу, дураки!
Но кроме того, что Левин твердо знал, что̀ ему
надо делать, он точно
так же знал, как ему
надо всё это делать и какое дело важнее другого.
— Ах, какой вздор! — продолжала Анна, не видя мужа. — Да дайте мне ее, девочку, дайте! Он еще не приехал. Вы оттого говорите, что не простит, что вы не знаете его. Никто не знал. Одна я, и то мне тяжело стало. Его глаза,
надо знать, у Сережи точно
такие же, и я их видеть не могу от этого. Дали ли Сереже обедать? Ведь я знаю, все забудут. Он бы не забыл.
Надо Сережу перевести в угольную и Mariette попросить с ним лечь.
— Нет, — сказала она, раздражаясь тем, что он
так очевидно этой переменой разговора показывал ей, что она раздражена, — почему
же ты думаешь, что это известие
так интересует меня, что
надо даже скрывать? Я сказала, что не хочу об этом думать, и желала бы, чтобы ты этим
так же мало интересовался, как и я.
Кроме того, из этого
же оказывалось, что бороны и все земледельческие орудия, которые велено было осмотреть и починить еще зимой и для которых нарочно взяты были три плотника, были не починены, и бороны всё-таки чинили, когда
надо было ехать скородить.
—
Так вы как
же полагаете? — спросил он, — как
же теперь
надо вести хозяйство?
— Мне обедать еще рано, а выпить
надо. Я приду сейчас. Ей, вина! — крикнул он своим знаменитым в командовании, густым и заставлявшим дрожать стекла голосом. — Нет, не
надо, — тотчас
же опять крикнул он. — Ты домой,
так я с тобой пойду.
— А что
же, правда, что этот Михайлов в
такой бедности? — спросил Вронский, думая, что ему, как русскому меценату, несмотря на то, хороша ли или дурна его картина,
надо бы помочь художнику.
— Это слово «народ»
так неопределенно, — сказал Левин. — Писаря волостные, учителя и из мужиков один на тысячу, может быть, знают, о чем идет дело. Остальные
же 80 миллионов, как Михайлыч, не только не выражают своей воли, но не имеют ни малейшего понятия, о чем им
надо бы выражать свою волю. Какое
же мы имеем право говорить, что это воля народа?
— Вы бы лучше думали о своей работе, а именины никакого значения не имеют для разумного существа.
Такой же день, как и другие, в которые
надо работать.
Наступило молчание, во время которого Вронский, —
так как
надо же смотреть на что-нибудь, — посмотрел на Левина, на его ноги, на его мундир, потом на его лицо и, заметив мрачные, направленные на себя глаза, чтобы сказать что-нибудь, сказал...
Рассуждения приводили его в сомнения и мешали ему видеть, что̀ должно и что̀ не должно. Когда
же он не думал, а жил, он не переставая чувствовал в душе своей присутствие непогрешимого судьи, решавшего, который из двух возможных поступков лучше и который хуже; и как только он поступал не
так, как
надо, он тотчас
же чувствовал это.
— Да всё
так же, в убыток, — с покорной улыбкой, но с выражением спокойствия и убеждения, что это
так и
надо, отвечал помещик, останавливаясь подле.
— Зачем
же перепортят? Дрянную молотилку, российский топчачек ваш, сломают, а мою паровую не сломают. Лошаденку рассейскую, как это? тасканской породы, что за хвост таскать, вам испортят, а заведите першеронов или хоть битюков, их не испортят. И
так всё. Нам выше
надо поднимать хозяйство.
— Ах нет! — с досадой сказал Левин, — это лечение для меня только подобие лечения народа школами. Народ беден и необразован — это мы видим
так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит. Но почему от этой беды бедности и необразования помогут школы,
так же непонятно, как непонятно, почему от криксы помогут куры на насести.
Надо помочь тому, от чего он беден.
Но без этого занятия жизнь его и Анны, удивлявшейся его разочарованию, показалась ему
так скучна в итальянском городе, палаццо вдруг стал
так очевидно стар и грязен,
так неприятно пригляделись пятна на гардинах, трещины на полах, отбитая штукатурка на карнизах и
так скучен стал всё один и тот
же Голенищев, итальянский профессор и Немец-путешественник, что
надо было переменить жизнь.
— Вот оно! Вот оно! — смеясь сказал Серпуховской. — Я
же начал с того, что я слышал про тебя, про твой отказ… Разумеется, я тебя одобрил. Но на всё есть манера. И я думаю, что самый поступок хорош, но ты его сделал не
так, как
надо.
Надо было покориться,
так как, несмотря на то, что все доктора учились в одной школе, по одним и тем
же книгам, знали одну науку, и несмотря на то, что некоторые говорили, что этот знаменитый доктор был дурной доктор, в доме княгини и в ее кругу было признано почему-то, что этот знаменитый доктор один знает что-то особенное и один может спасти Кити.
— Отжившее-то отжившее, а всё бы с ним
надо обращаться поуважительнее. Хоть бы Снетков… Хороши мы, нет ли, мы тысячу лет росли. Знаете, придется если вам пред домом разводить садик, планировать, и растет у вас на этом месте столетнее дерево… Оно, хотя и корявое и старое, а всё вы для клумбочек цветочных не срубите старика, а
так клумбочки распланируете, чтобы воспользоваться деревом. Его в год не вырастишь, — сказал он осторожно и тотчас
же переменил разговор. — Ну, а ваше хозяйство как?
Николай Петрович попал в мировые посредники и трудится изо всех сил; он беспрестанно разъезжает по своему участку; произносит длинные речи (он придерживается того мнения, что мужичков
надо «вразумлять», то есть частым повторением одних и тех
же слов доводить их до истомы) и все-таки, говоря правду, не удовлетворяет вполне ни дворян образованных, говорящих то с шиком, то с меланхолией о манципации (произнося ан в нос), ни необразованных дворян, бесцеремонно бранящих «евту мунципацию».
— Нет, батюшка, не был. Татьяна Васильевна покойница — царство ей небесное! — никому не позволяла жениться. Сохрани Бог! Бывало, говорит: «Ведь живу
же я
так, в девках, что за баловство! чего им
надо?»
— Ну,
так как
же, Николай Еремеич? — начал опять купец, —
надо дельце-то покончить…
Так уж и быть, Николай Еремеич,
так уж и быть, — продолжал он, беспрерывно моргая, — две сереньких и беленькую вашей милости, а там (он кивнул головой на барский двор) шесть с полтиною. По рукам, что ли?
В тот
же день, прежде чем отправиться на охоту, был у меня разговор о Лукерье с хуторским десятским. Я узнал от него, что ее в деревне прозывали «Живые мощи», что, впрочем, от нее никакого не видать беспокойства; ни ропота от нее не слыхать, ни жалоб. «Сама ничего не требует, а напротив — за все благодарна; тихоня, как есть тихоня,
так сказать
надо. Богом убитая, —
так заключил десятский, — стало быть, за грехи; но мы в это не входим. А чтобы, например, осуждать ее — нет, мы ее не осуждаем. Пущай ее!»
Надо же несчастье
такое, что меня Трифоном зовут.
—
Надо. Отцы жертвовали на церкви, дети — на революцию. Прыжок — головоломный, но… что
же, брат, делать? Жизнь верхней корочки несъедобного каравая, именуемого Россией, можно озаглавить
так: «История головоломных прыжков русской интеллигенции». Ведь это только господа патентованные историки обязаны специальностью своей доказывать, что существуют некие преемственность, последовательность и другие ведьмы, а — какая у нас преемственность? Прыгай, коли не хочешь задохнуться.
— Разве
надо каждый день говорить одно и то
же?
Так и себе и людям опротивеешь.
— Как много и безжалостно говорят все образованные, — говорила Дуняша. — Бога — нет, царя — не
надо, люди — враги друг другу, все — не
так! Но — что
же есть, и что —
так?
— Хорошо говорить многие умеют, а
надо говорить правильно, — отозвался Дьякон и, надув щеки, фыркнул
так, что у него ощетинились усы. — Они там вовлекли меня в разногласия свои и смутили. А — «яко алчба богатства растлевает плоть, тако
же богачество словесми душу растлевает». Я ведь в социалисты пошел по вере моей во Христа без чудес, с единым токмо чудом его любви к человекам.
— Если б не этот случай — роженица, я все равно пришел бы к тебе.
Надо поговорить по душе, есть
такая потребность. Тебе, Клим, я — верю… И не верю,
так же как себе…