Неточные совпадения
Ее воображению открыта теперь самая поэтическая сфера жизни: ей должны сниться юноши с черными кудрями, стройные, высокие, с задумчивой, затаенной силой, с отвагой на лице, с гордой улыбкой, с этой искрой в глазах, которая
тонет и трепещет во взгляде и так легко добирается до сердца, с
мягким и свежим голосом, который звучит как металлическая струна.
Плохо верили обломовцы и душевным тревогам; не принимали за жизнь круговорота вечных стремлений куда-то, к чему-то; боялись как огня увлечения страстей; и как в другом месте тело у людей быстро сгорало от волканической работы внутреннего, душевного огня, так душа обломовцев мирно, без помехи
утопала в
мягком теле.
Все почти голоса таковых песен суть
тону мягкого.
Сама она говорила мало, очень просто и всегда
мягким, как бы утешающим
тоном.
Клим улыбнулся, внимательно следя за
мягким блеском бархатных глаз; было в этих глазах нечто испытующее, а в
тоне Прейса он слышал и раньше знакомое ему сознание превосходства учителя над учеником. Вспомнились слова какого-то антисемита из «Нового времени»: «Аристократизм древней расы выродился у евреев в хамство».
Это было глупо, смешно и унизительно. Этого он не мог ожидать, даже не мог бы вообразить, что Дуняша или какая-то другая женщина заговорит с ним в таком
тоне. Оглушенный, точно его ударили по голове чем-то
мягким, но тяжелым, он попытался освободиться из ее крепких рук, но она, сопротивляясь, прижала его еще сильней и горячо шептала в ухо ему...
Напевая, Алина ушла, а Клим встал и открыл дверь на террасу, волна свежести и солнечного света хлынула в комнату.
Мягкий, но иронический
тон Туробоева воскресил в нем не однажды испытанное чувство острой неприязни к этому человеку с эспаньолкой, каких никто не носит. Самгин понимал, что не в силах спорить с ним, но хотел оставить последнее слово за собою. Глядя в окно, он сказал...
Утешающим
тоном старшей, очень ласково она стала говорить вещи, с детства знакомые и надоевшие Самгину. У нее были кое-какие свои наблюдения, анекдоты, но она говорила не навязывая, не убеждая, а как бы разбираясь в том, что знала. Слушать ее тихий,
мягкий голос было приятно, желание высмеять ее — исчезло. И приятна была ее доверчивость. Когда она подняла руки, чтоб поправить платок на голове, Самгин поймал ее руку и поцеловал. Она не протестовала, продолжая...
Скоро яркий пурпурный блеск уступил
мягким, нежным
тонам, и мы еще не доехали до города, как небо, лес — все стало другое.
Часов в семь утра мгновенно стихло, наступила отличная погода. Следующая и вчерашняя ночи были так хороши, что не уступали тропическим. Какие нежные
тоны — сначала розового, потом фиолетового, вечернего неба! какая грациозная, игривая группировка облаков! Луна бела, прозрачна, и какой
мягкий свет льет она на все!
Он на каждом шагу становился в разлад с ними, но пока не страдал еще от этого разлада, а снисходительно улыбался, поддавался кротости, простоте этой жизни, как, ложась спать, поддался деспотизму бабушки и
утонул в
мягких подушках.
— Какая настойчивая деспотка! — говорил Райский, терпеливо снося, как Егорка снимал сапоги, расстегнул ему платье, даже хотел было снять чулки. Райский
утонул в
мягких подушках.
— Я одного только не понимаю, Сергей, — заговорил Бахарев, стараясь придать
тону голоса
мягкий характер, — не понимаю, почему ты зимой не поехал в Петербург, когда я умолял тебя об этом? Неужели это так трудно было сделать?
Здесь, как бы то ни было, все-таки теплее,
тоны у природы
мягче, и голодный, озябший человек находит для себя более подходящие естественные условия, чем по среднему или нижнему течению Тыми.
Между тем машинально я шел все дальше. Лес редел понемногу, почва опускалась и становилась кочковатой. След, оттиснутый на снегу моей ногой, быстро темнел и наливался водой. Несколько раз я уже проваливался по колена. Мне приходилось перепрыгивать с кочки на кочку; в покрывавшем их густом буром мху ноги
тонули, точно в
мягком ковре.
Должно быть, на нее подействовал
мягкий, просительный
тон, который я придал этим словам. Она бережно посадила на печку, рядом со скворцами, своих зябликов, бросила на лавку скинутую уже короткую свитку и молча вышла из хаты.
Комната была пуста. Усопшая казалось тихо спала,
утопая в
мягких складках постели. Худенькое тельце не обрисовывалось под голубым атласным одеялом. Головка наклонилась немного набок, острые линии лица, налагаемые смертью, не придавали ему страдальческого выражения, оно было, напротив, совершенно спокойно. Глаза были закрыты. Золотисто-льняные волосы сбились на бледный лобик, как бы выточенный из слоновой кости.
— Ваше благородие! — сказал черемис необычным
мягким и просительным
тоном и вдруг затанцевал на месте. Он всегда так танцевал, когда сильно волновался или смущался чем-нибудь: выдвигал то одно, то другое колено вперед, поводил плечами, вытягивал и прямил шею и нервно шевелил пальцами опущенных рук.
— О нет! — произнес Абреев. — Но это вы сейчас чувствуете по
тону получаемых бумаг, бумаг, над которыми, ей-богу, иногда приходилось целые дни просиживать, чтобы понять, что в них сказано!.. На каждой строчке: но, впрочем, хотя… а что именно — этого-то и не договорено, и из всего этого вы могли вывести одно только заключение, что вы должны были иметь железную руку, но
мягкую перчатку.
— Идите, идите. Ничего, — прибавил он
мягче. — Постойте, держитесь за меня… Пожертвование с вашей стороны звонарю будет? — опять спросил он прежним неприятно вкрадчивым
тоном.
Слово участия и ласковый
тон вызвали в мальчике еще большую нервную вспышку плача. Тогда девочка присела около него на корточки; просидев так с полминуты, она тихо тронула его волосы, погладила его голову и затем, с
мягкою настойчивостью матери, которая успокаивает наказанного ребенка, приподняла его голову и стала вытирать платком заплаканные глаза.
Мягкая поверхность земли, уступая ноге человека, не глубоко
тонет под ней: сейчас слышен твердый грунт.
Солнечные лучи прихотливыми узорами играли на стенах, скользя яркими искрами по золотому багету и разливаясь
мягкими световыми
тонами на массивных узорах обоев.
Он стоял и слушал, как переливались эти звуки, как окрылялись они парящею в небеса силой, словно грозно молящие стоны и вопли целого народа, и как потом стали стихать, стихать понемногу, переходя в более
мягкие, нежные
тоны — и вдруг, вместе с этим переходом, раздался страстно-певучий, густой и полный контральто Цезарины...
— Так по вашему убеждению я струсил? — с иронической гримасой, но уже гораздо
мягче и на несколько
тонов ниже заговорил наконец Полояров, остановясь пред Стрешневою.
— Ну, полноте! все это глупости! — в
мягком, примирительном
тоне заговорил он Устинову, тщетно ловя для заискивающего пожатия его руку.
В этом
тоне он говорил со всеми и со мною, конечно; хотя после двух-трех угощений стал относиться ко мне
мягче и даже однажды сказал с оттенком удивления...
Глафира говорила о Ларе в
тоне мягком и снисходительном, хотя и небезобидном; о Горданове — с презрением, близким к ненависти, о Висленеве — с жалостью и с иронией, о своем муже — с величайшим почтением.
У Берсенева в комнате стояло фортепьяно, небольшое и не новое, но с
мягким и приятным, хоть и не совсем чистым
тоном.
И, заметив, что молодой матросик совсем смутился, получив в ответ на свое простодушное излияние такой строгий окрик, Бастрюков проговорил уже обычным своим
мягким и добродушным
тоном...
И Термосесов вдруг совершенно иным голосом и самою
мягкою интонацией произнес: «Ну, так да, что ли? да?» Это да было произнесено таким
тоном, что у Бизюкиной захолонуло в сердце. Она поняла, что ответ требуется совсем не к тому вопросу, который высказан, а к тому, подразумеваемый смысл которого даже ее испугал своим реализмом, и потому Бизюкина молчала. Но Термосесов наступал.
Повторив этот рассказ, дьякон обыкновенно задумывался, поникал головой и через минуту, вздохнув, продолжал
мягким и грустным
тоном...
День только что кончился. Уже на западе порозовело небо и посинели снега, горные ущелья тоже окрасились в
мягкие лиловые
тона, и мелкие облачка на горизонте зарделись так, как будто они были из расплавленного металла, более драгоценного, чем золото и серебро. Кругом было тихо; над полыньей опять появился туман. Скоро, очень скоро зажгутся на небе крупные звезды, и тогда ночь вступит в свои права. В это время я увидел удэхейца Маха, бегущего к нам по льду реки. Он был чем-то напуган.
Западный край неба уже нежился в закатном сиянии, над снежными полями кое-где розовел туман, и теневые склоны гор покрылись
мягкими фиолетовыми
тонами.
Софья Николавна скоро одумалась, вновь раскаянье заговорило в ней, хотя уже не с прежнею силой; она переменила
тон, с искренним чувством любви и сожаления она обратилась к мужу, ласкала его, просила прощенья, с неподдельным жаром говорила о том, как она счастлива, видя любовь к себе в батюшке Степане Михайлыче, умоляла быть с ней совершенно откровенным, красноречиво доказала необходимость откровенности — и
мягкое сердце мужа, разнежилось, успокоилось, и высказал он ей все, чего решился было ни под каким видом не сказывать, не желая ссорить жену с семьей.
От всех этих восточных материй, от всех этих низких и
мягких диванов с массою прелестных подушек, от всех подставок из черного дерева с инкрустацией из перламутра и слоновой кости и бронзы, от этих пушистых ковров, в которых
тонула нога, от всех стен, задрапированных бархатистой шерстяной материей, от всего, казалось, распространялся тонкий аромат, который проникал во все существо человека и производил род опьянения: сладострастная дрожь охватывала тело, кровь горела огнем, ум мутился, всецело побежденный желаниями тела.
Действительно, на великолепной тумбе красного дерева, сделанной в
тон изящному письменному дамскому столику и мебели, на
мягкой малиновой бархатной подушке важно возлежал очаровательный котяшка, успевший возмужать и растолстеть за последние четыре года.
Из белой залы прошли в гостиную… Ноги девочек теперь
утонули в пушистых коврах… Всюду встречались им на пути уютные уголки из
мягкой мебели с крошечными столиками с инкрустациями… Всюду бра, тумбочки с лампами, фигурами из массивной бронзы, всюду ширмочки, безделушки, пуфы, всевозможные драгоценные ненужности и бесчисленные картины в дорогих рамах на стенах…
В
тоне и в манерах своих он много изменился, стал гораздо
мягче, нежнее как-то, начал говорить тихим голосом.
— Спасибо, Антон Пантелеич, — заговорил он
мягким деловым
тоном. — Покончили с обзором дальнего урочища?
— Не брыкайся! — сказал он
мягче, борясь с чувством гадливости, почти злорадства, к этому проворовавшемуся предводителю; что тут была растрата — он не сомневался. — Позволь, брат, и мне заметить, продолжал он в том же смягченном
тоне. — Коли ты меня, как товарища, просишь о спасении, то твои фанаберии-то надо припрятать… Отчего же не сказать: „так, мол, Вася, и так — зарвался…“ Нынче ведь для этого особые деликатные выражения выдуманы. Переизрасходовал-де! Так веду? И чьи же это деньги были?
Она проговорила это с торжественностью, и сама же была подавлена своим торжественным
тоном; лицо ее опять задрожало, приняло
мягкое, миндальное выражение, она протянула испуганной, сконфуженной Надежде Федоровне обе руки и сказала умоляюще...
До сих пор Магнус почти не выходил из
тона иронии и
мягкой насмешки: мое замечание вдруг переродило его. Он побледнел, его большие белые руки судорожно забегали по телу, как бы отыскивая оружие, и все лицо стало угрожающим и немного страшным. Словно боясь силы собственного голоса, он понизил его почти до шепота; словно боясь, что слова сорвутся и побегут сами, он старательно ровнял их.
— Да Маньке же, Маньке! — Шульц переменил голос и вдруг заговорил
тоном особенно
мягким и серьезным: — Ведь что ж, правду сказать, нужно в самом деле, как говорится, соблюдать не одну же форменность.
— Вели пустить! — сказал Фюренгоф, спустившись на
тон более
мягкий, когда услышал магическое для него слово, и приготовился встретить гостя, бормоча сквозь зубы: — Ох! этот вещун полуночный! зачем нелегкая несет его так поздно?
Успокоительно прозвучал
мягкий голос Соловьева и
утонул в новом взрыве слов разбитого человека. Он внёс с собою вихрь страха, Климков сразу закружился,
утонул в шёпоте его тревожной речи, был ослеплён движениями изломанного тела, мельканием трусливых рук и ждал, что вот что-то огромное, чёрное ворвётся в дверь, наполнит комнату и раздавит всех.
Суждения его всегда резки, бранчивы, но благодаря
мягкому, ровному, шутливому
тону как-то так выходит, что резкость и брань не режут уха и к ним скоро привыкаешь.
Я молчал и нетерпеливо мял в руках мою фуражку. Христя продолжала
тоном, который зазвучал еще
мягче...
Дорога вилась между мелкою, частою порослью. Направо и налево подымались холмы. Чем далее, тем выше становились деревья. Тайга густела. Она стояла безмолвная и полная тайны. Голые деревья лиственниц были опушены серебряным инеем.
Мягкий свет сполоха, продираясь сквозь их вершины, ходил по ней, кое-где открывая то снежную полянку, то лежащие трупы разбитых лесных гигантов, запушенных снегом… Мгновение — и все опять
тонуло во мраке, полном молчания и тайны.
В этой ласке опять сказалась ее
мягкая натура, но весь ее
тон был уже таков, что Антонина Сергеевна не могла заговорить с ней, как с испытанным другом.