Неточные совпадения
Проснулось эхо гулкое,
Пошло гулять-погуливать,
Пошло кричать-покрикивать,
Как будто подзадоривать
Упрямых
мужиков.
Царю! — направо слышится,
Налево отзывается:
Попу! попу! попу!
Весь лес переполошился,
С летающими птицами,
Зверями быстроногими
И гадами ползущими, —
И
стон, и рев, и гул!
— О-о-о… —
стонет Ляховский, хватаясь обеими руками за голову. — Двадцать пять рублей, двадцать пять рублей… Да ведь столько денег чиновник не получает, чи-нов-ник!.. Понял ты это? Пятнадцать рублей, десять, восемь… вот сколько получает чиновник! А ведь он благородный, у него кокарда на фуражке, он должен содержать мать-старушку… А ты что? Ну, посмотри на себя в зеркало:
мужик, и больше ничего… Надел порты да пояс — и дело с концом… Двадцать пять рублей… О-о-о!
Мы нашли бедного Максима на земле. Человек десять
мужиков стояло около него. Мы слезли с лошадей. Он почти не
стонал, изредка раскрывал и расширял глаза, словно с удивлением глядел кругом и покусывал посиневшие губы… Подбородок у него дрожал, волосы прилипли ко лбу, грудь поднималась неровно: он умирал. Легкая тень молодой липы тихо скользила по его лицу.
Анфим только сейчас узнал голос Михея Зотыча. Да, это был он, цел и невредим. Другой
мужик лежал ничком в кошевке и жалобно
стонал.
Мужики галдели, бабы визжали, и
стонала, кажется, сама земля от этого пьяного веселья.
Обычные встречи: обоз без конца,
Толпа богомолок старушек,
Гремящая почта, фигура купца
На груде перин и подушек;
Казенная фура! с десяток подвод:
Навалены ружья и ранцы.
Солдатики! Жидкий, безусый народ,
Должно быть, еще новобранцы;
Сынков провожают отцы-мужики
Да матери, сестры и жены.
«Уводят, уводят сердечных в полки!» —
Доносятся горькие
стоны…
Всю ночь Груздев страшно мучился. Ему все представлялось, что он бьется в кругу не на живот, а на смерть: поборет одного — выходит другой, поборет другого — третий, и так без конца. На улице долго пьяные
мужики горланили песни, а Груздев
стонал, как раздавленный.
Позвали ужинать. Толстая и седая старуха — по прозвищу Живая Вода — подробно и со вкусом рассказывала о ранах Савки и
стонах его;
мужики, внимательно слушая её льстивую речь, ухмылялись.
Эта улыбка и ответ совершенно разочаровали Нехлюдова в надежде тронуть
мужика и увещаниями обратить на путь истинный. Притом ему всё казалось, что неприлично ему, имеющему власть, усовещивать своего
мужика, и что всё, чтò он говорит, совсем не то, чтò следует говорить. Он грустно опустил голову и вышел в сени. На пороге сидела старуха и громко
стонала, как казалось, в знак сочувствия словам барина, которые она слышала.
В ответ грянула тяжелая железная цепь и послышался
стон. Арефа понял все и ощупью пошел на этот
стон. В самом углу к стене был прикован на цепь какой-то
мужик. Он лежал на гнилой соломе и не мог подняться. Он и говорил плохо. Присел около него Арефа, ощупал больного и только покачал головой: в чем душа держится. Левая рука вывернута в плече, правая нога плеть плетью, а спина, как решето.
Бенни решительно не знал, что ему предпринять с этим дорогим человеком: оставить его здесь, где он лежит, — его могут раздавить; оттащить его назад и снова приставить к стене, — с него снимут ночью и сапоги, и последнюю одежду. К тому же,
мужик теперь охал и жалостно
стонал.
Я вас прошу, господа, прислушайтесь когда-нибудь к
стонам образованного человека девятнадцатого столетия, страдающего зубами, этак на второй или на третий день болезни, когда он начинает уже не так
стонать, как в первый день
стонал, то есть не просто оттого, что зубы болят; не так, как какой-нибудь грубый
мужик, а так, как человек тронутый развитием и европейской цивилизацией
стонет, как человек «отрешившийся от почвы и народных начал», как теперь выражаются.
Он бодро посматривал кругом своими медвежьими глазенками, окликал громовым голосом всех встречных
мужиков, мещан, купцов; попам, которых очень не любил, посылал крепкие посулы и однажды, поравнявшись со мною (я вышел прогуляться с ружьем), так заатукал на лежавшего возле дороги зайца, что
стон и звон стояли у меня в ушах до самого вечера.
Все наши девы и девчонки, разумеется, много знали о страшном Селиване, вблизи двора которого замерз
мужик Николай. По этому случаю теперь вспомнили Селивану все его старые проделки, о которых я прежде и не знал. Теперь обнаружилось, что кучер Константин, едучи один раз в город за говядиной, слышал, как из окна Селивановой избы неслися жалобные
стоны и слышались слова: «Ой, ручку больно! Ой, пальчик режет».
Подняв плечи и широко расставив пальцы, Коростелев брал несколько аккордов и начинал петь тенором «Укажи мне такую обитель, где бы русский
мужик не
стонал», а Дымов еще раз вздыхал, подпирал голову кулаком и задумывался.
На одном из сундуков, которые успели вытащить, сидел Семен, рыжий
мужик с большим носом, в картузе, надвинутом на голову глубоко, до ушей, в пиджаке; его жена лежала лицом вниз, в забытьи, и
стонала.
Дикий крик продавца-мужика,
И шарманка с пронзительным воем,
И кондуктор с трубой, и войска,
С барабанным идущие боем,
Понуканье измученных кляч,
Чуть живых, окровавленных, грязных,
И детей раздирающий плач
На руках у старух безобразных —
Всё сливается,
стонет, гудет,
Как-то глухо и грозно рокочет,
Словно цепи куют на несчастный народ,
Словно город обрушиться хочет.
— В трёх местах жил, и везде одинаково содомит деревня,
стонет, бьётся — ходит по телу её острая пила и режет надвое. Говорил я с некоторыми
мужиками о выделе, так сначала они, как бараны перед новыми воротами, пучат глаза, а потом воют, зубами скрипят.
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский
мужик не
стонал?
А какая тут могила! По деревне
стоном стоят голоса… После праздника весенние хлопоты подоспели: кто борону вяжет, кто соху чинит, кто в кузнице сошник либо полицу перековывает — пахота не за горами… Не налюбуются пахари на изумрудную зелень, пробившуюся на озимых полях. «Поднимайся, рожь зеленая, охрани тебя, матушку, Небесный Царь!.. Уроди, Господи, крещеным людям вдоволь хлебушка!..» — молят
мужики.
*
А за Белградом,
Окол Харькова,
Кровью ярь
мужиковПерехаркана.
Бедный люд в Москву
Босиком бежит.
И от
стона, о от рева
Вся земля дрожит.
Ищут хлеба они,
Просят милости,
Ну и как же злобной воле
Тут не вырасти?
У околицы
Гуляй-полевой
Собиралися
Буйны головы.
Да как стали жечь,
Как давай палить.
У Деникина
Аж живот болит.
Толпа вздрогнула, но молчала. Передние, совершенно молча, внимательно огляделись вокруг себя: никто не пал, никто не
стонет — все живы, целы, стоят, как стояли. Первая минута смущенного смятения минула.
Мужики оправились.
Раздался второй боевой залп — и несколько
мужиков опять повалились… А когда все смолкло и дым рассеялся, то вся тысячеглавая толпа, как один человек, крестилась… Над нею носились тихие тяжкие
стоны и чей-то твердый, спокойный голос молился громко и явственно...
Бодростин кряхтел от этого скотского падежа и с неудовольствием слушал рассказ, что
мужики колдуют, и сам говорил, что, когда он возвращался прошедшею ночью с фабрики, его страшно перепугали бабы, которые, несмотря на теперешние холода, были обнажены и, распустив волосы, со
стоном и криком опахивали деревню.
— Ax! — восклицал он, осклабляясь и простирая руки в том направлении, где была «Пьяная балка». Восхваляя это место, он в восторге своем называл его не местом, а местилищем, и говорил, что «там идет постоянно шум, грохот, и что там кто ни проезжает — сейчас начинает пить, и стоят под горой
мужики и купцы и всё водку носят, а потом часто бьются, так что даже за версту бывает слышен
стон, точно в сражении. А когда между собою надоест драться, то кордонщиков бьют и даже нередко убивают».
Всего безобразия этой «Пьяной балки» я решительно, не могу описать: это одно бы составило ужаснейшую картину отвратительнейшего жанра. Везде стояли и бродили омерзительно пьяные
мужики, торчали опрокинутые возы, раздавались хриплые голоса; довелось нам даже слышать и те
стоны, которые в восторге описывал Кирилл, учинившийся здесь пьяным как стелька.
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видел,
Где бы сеятель твой и хранитель.
Где бы русский
мужик не
стонал…
А за ним, снизу от Ножовой линии, сбоку из Черкасского переулка, сверху от Ильинских ворот ползет товар, и над этой колышущейся полосой из лошадей, экипажей, возов, людских голов стоит
стон: рубль купца, спина
мужика поют свою нескончаемую песню…
Мужики подошли и взяли его за плечи и ноги, но он жалобно
застонал, и
мужики, переглянувшись, опять опустили его.
Я стал расспрашивать его, и он, стараясь
стонать слабым голосом, рассказал мне, что третьего дня у них была сходка, и он, и другой товарищ взяли билеты (паспорты), чтобы итти на низ, и тут он сказал одному
мужику, что не надо ругаться, — в ответ на что этот
мужик сбил его с ног и стал по нем ходить, т. е. избил его всего, и голову и грудь.