Неточные совпадения
Не мадригалы Ленский пишет
В альбоме Ольги молодой;
Его перо любовью дышит,
Не хладно блещет остротой;
Что ни
заметит, ни услышит
Об Ольге, он про то и пишет:
И полны истины живой
Текут элегии рекой.
Так ты,
Языков вдохновенный,
В порывах сердца своего,
Поешь бог ведает кого,
И свод элегий драгоценный
Представит некогда тебе
Всю повесть о твоей судьбе.
Хорошо. Отчего же, когда Обломов, выздоравливая, всю зиму был мрачен, едва говорил с ней, не заглядывал к ней в комнату, не интересовался, что она делает, не шутил, не смеялся с ней — она похудела, на нее вдруг пал такой холод, такая нехоть ко всему:
мелет она кофе — и не помнит, что делает, или накладет такую пропасть цикория, что пить нельзя — и не чувствует, точно
языка нет. Не доварит Акулина рыбу, разворчатся братец, уйдут из-за стола: она, точно каменная, будто и не слышит.
Она иногда читала, никогда не писала, но говорила хорошо, впрочем, больше по-французски. Однако ж она тотчас
заметила, что Обломов не совсем свободно владеет французским
языком, и со второго дня перешла на русскую речь.
— Странно! —
заметил он. — Вы злы, а взгляд у вас добрый. Недаром говорят, что женщинам верить нельзя: они лгут и с умыслом —
языком и без умысла — взглядом, улыбкой, румянцем, даже обмороками…
— Обойти? Обойдешь, поди-ко! Глаза какие-то зеленые! Силился, силился, хотел выговорить: «Неправда,
мол, клевета, ваше превосходительство, никакого Обломова и знать не знаю: это все Тарантьев!» — да с
языка нейдет; только пал пред стопы его.
Князь подошёл к ней. И тотчас же в глазах его Кити
заметила смущавший её огонек насмешки. Он подошёл к мадам Шталь и заговорил на том отличном французском
языке, на котором столь немногие уже говорят теперь, чрезвычайно учтиво и мило.
С следующего дня, наблюдая неизвестного своего друга, Кити
заметила, что М-llе Варенька и с Левиным и его женщиной находится уже в тех отношениях, как и с другими своими protégés. Она подходила к ним, разговаривала, служила переводчицей для женщины, не умевшей говорить ни на одном иностранном
языке.
Тогдашние тузы в редких случаях, когда говорили на родном
языке, употребляли одни — эфто,другие — эхто: мы,
мол, коренные русаки, и в то же время мы вельможи, которым позволяется пренебрегать школьными правилами), я эфтим хочу доказать, что без чувства собственного достоинства, без уважения к самому себе, — а в аристократе эти чувства развиты, — нет никакого прочного основания общественному… bien public…
— Я сам так думаю, —
заметил одобрительно Аркадий. — «Stoff und Kraft» написано популярным
языком.
«Вы, сколько я могу
заметить, милостивый государь, — заговорил он презрительно-небрежно, — состояли у почтенного Федора Федоровича в должности потешного, так сказать, прислужника?» Господин из Петербурга выражался
языком нестерпимо чистым, бойким и правильным.
Старушка помещица при мне умирала. Священник стал читать над ней отходную, да вдруг
заметил, что больная-то действительно отходит, и поскорее подал ей крест. Помещица с неудовольствием отодвинулась. «Куда спешишь, батюшка, — проговорила она коснеющим
языком, — успеешь…» Она приложилась, засунула было руку под подушку и испустила последний вздох. Под подушкой лежал целковый: она хотела заплатить священнику за свою собственную отходную…
— Аркадий Павлыч разнежился совершенно, пустился излагать мне на французском
языке выгоды оброчного состоянья, причем, однако,
заметил, что барщина для помещиков выгоднее, — да мало ли чего нет!..
Он не тотчас лишился памяти; он мог еще признать Чертопханова и даже на отчаянное восклицание своего друга: «Что,
мол, как это ты, Тиша, без моего разрешения оставляешь меня, не хуже Маши?» — ответил коснеющим
языком: «А я П…а…сей Е…е…ич, се… да ад вас су… ша… ся».
— Аз не пышем, — сказал он, и от широкой, самодовольной улыбки глаза его стали ясными, точно у ребенка.
Заметив, что барин смотрит на него вопросительно, он, не угашая улыбки, спросил: — Не понимаете? Это — болгарский
язык будет, цыганский. Болгаре не говорят «я», — «аз» говорят они. А курить, по-ихнему, — пыхать.
Но уже весною Клим
заметил, что Ксаверий Ржига, инспектор и преподаватель древних
языков, а за ним и некоторые учителя стали смотреть на него более мягко. Это случилось после того, как во время большой перемены кто-то бросил дважды камнями в окно кабинета инспектора, разбил стекла и сломал некий редкий цветок на подоконнике. Виновного усердно искали и не могли найти.
Длинный, тощий, с остатками черных, с проседью, курчавых и, видимо, жестких волос на желтом черепе, в форме дыни, с бородкой клином, горбоносый, он говорил неутомимо, взмахивая густыми бровями, такие же густые усы быстро шевелились над нижней, очень толстой губой, сияли и таяли влажные, точно смазанные маслом, темные глаза.
Заметив, что сын не очень легко владеет
языком Франции, мать заботливо подсказывала сыну слова, переводила фразы и этим еще более стесняла его.
Тут Иван Игнатьич
заметил, что проговорился, и закусил
язык. Но уже было поздно. Василиса Егоровна принудила его во всем признаться, дав ему слово не рассказывать о том никому.
К тому же замкнутый образ жизни Лонгрена освободил теперь истерический
язык сплетни; про матроса говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого,
мол, его больше не берут служить на суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что «терзается угрызениями преступной совести».
Между тем китайский ученый не
смеет даже выразить свою мысль живым, употребительным
языком: это запрещено; он должен выражаться, как показано в книгах.
Если скажут что-нибудь резко по-голландски, он, сколько мы могли
заметить, смягчит в переводе на японский
язык или вовсе умолчит.
Некоторые из этих дам долго шли за нами и на исковерканном английском
языке (и здесь англичане —
заметьте!) просили денег бог знает по какому случаю.
И пошла по горам потеха, и запировал пир: гуляют
мечи, летают пули, ржут и топочут кони. От крику безумеет голова; от дыму слепнут очи. Все перемешалось. Но козак чует, где друг, где недруг; прошумит ли пуля — валится лихой седок с коня; свистнет сабля — катится по земле голова, бормоча
языком несвязные речи.
Хотелось ему еще спросить, и даже с
языка срывался вопрос: «Что предозначал этот земной поклон брату Дмитрию?» — но он не
посмел спросить.
Ах, как я его уважаю… сказала бы… слово вертится на
языке, — но не
смею…
Этот Козлов, сын дьякона, сначала в семинарии, потом в гимназии и дома — изучил греческий и латинский
языки и, учась им, изучил древнюю жизнь, а современной почти не
замечал.
Но тем с большей решительностью притязаниям «гнозиса» [Гнозис — в пер. с греч. означает «знание», «познание», здесь: вообще наука.], нисколько он хочет
заместить собой триединство веры, надежды и любви, должно противопоставляться смирение верующей любви, которая одна «никогда не престанет, хотя и пророчества прекратятся, и
языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:8).
Но и русский
язык был доведен до того же; для него и для всего прочего был приглашен сын какой-то вдовы-попадьи, облагодетельствованной княгиней, разумеется, без особых трат: через ее ходатайство у митрополита двое сыновей попадьи были сделаны соборными священниками. Учитель был их старший брат, диакон бедного прихода, обремененный большой семьей; он гибнул от нищеты, был доволен всякой платой и не
смел делать условий с благодетельницей братьев.
От скуки Орлов не знал, что начать. Пробовал он и хрустальную фабрику заводить, на которой делались средневековые стекла с картинами, обходившиеся ему дороже, чем он их продавал, и книгу он принимался писать «о кредите», — нет, не туда рвалось сердце, но другого выхода не было. Лев был осужден праздно бродить между Арбатом и Басманной, не
смея даже давать волю своему
языку.
Александр захотел видеть Витберга. Долго говорил он с художником. Смелый и одушевленный
язык его, действительное вдохновение, которым он был проникнут, и мистический колорит его убеждений поразили императора. «Вы камнями говорите», —
заметил он, снова рассматривая проект.
Говоря о слоге этих сиамских братьев московского журнализма, нельзя не вспомнить Георга Форстера, знаменитого товарища Кука по Сандвическим островам, и Робеспьера — по Конвенту единой и нераздельной республики. Будучи в Вильне профессором ботаники и прислушиваясь к польскому
языку, так богатому согласными, он вспомнил своих знакомых в Отаити, говорящих почти одними гласными, и
заметил: «Если б эти два
языка смешать, какое бы вышло звучное и плавное наречие!»
— Пожалуйте-ко милостью, покушайте! — ласково просил он, а когда у него брали ломоть, он внимательно осматривал свою темную ладонь и,
заметя на ней капельку варенья, слизывал его
языком.
Ведь он выдал себя с головой Веревкину, хотя тот и делал вид, что ничего не
замечает «И черт же его потянул за
язык…» — думал Привалов, сердито поглядывая в сторону храпевшего гостя.
— Это и есть новые язы́ки, — сказал Денисов. — Всего чаще юродивым они и открываются. По разным местам
замечал я это, не раз
замечал и за Кавказом.
— Маркелка, черт ты этакий, дурова голова! Для че доброму делу мешаешь? Аль язык-от у тебя, что ведьмино
помело, зря
метет?
— Молчи, б…! — завопил исступленно актер и, схватив за горло бутылку, высоко поднял ее над головой. — Держите меня, иначе я размозжу голову этой стерве. Не
смей осквернять своим поганым
языком…
Во всем надо будет из ее рук смотреть, не
сметь выступить из воли ее, завсегда иметь голову с поклоном,
язык с приговором, руки с подносом…
Но вот окидывает он глазами — сидят все люди почтенные, ведут речи степенные, гнилого слова не сходит с их
языка: о торговых делах говорят, о ценах на перевозку кладей, о волжских
мелях и перекатах.
— Полно, батько, постыдись, — вступилась Аксинья Захаровна. — Про Фленушку ничего худого не слышно. Да и стала бы разве матушка Манефа с недоброй славой ее в такой любви, в таком приближенье держать? Мало ль чего не
мелют пустые
языки! Всех речей не переслушаешь; а тебе, старому человеку, девицу обижать грех: у самого дочери растут.
Хотя я с детства говорил по-немецки, в Дерпте учился и сдавал экзамен на этом
языке, много переводил — и все-таки никогда ничего не писал и не печатал по-немецки. Моя речь появилась в каком-то венском листке. В ней я-с австрийской точки — высказывался достаточно
смело, но полицейский комиссар, сидевший тут, ни меня, никаких других ораторов не останавливал.
В это время он ушел в предшественников Шекспира, в изучение этюдов Тэна о староанглийском театре. И я стал упрашивать его разработать эту тему, остановившись на самом крупном из предтеч Шекспира — Кристофере Марло.
Язык автора мы и очищали целую почти зиму от чересчур нерусских особенностей. Эту статью я повез в Петербург уже как автор первой моей комедии и был особенно рад, что мне удалось
поместить ее в"Русском слове".
Дрожащий карлик за седлом
Не
смел дышать, не шевелился
И чернокнижным
языкомУсердно демонам молился.
Все это было так завлекательно, так ясно и просто, как только и бывает в мечтах или во сне. И видел я это все так живо, что… совершенно не
заметил, как в классе стало необычайно тихо, как ученики с удивлением оборачиваются на меня; как на меня же смотрит с кафедры старый учитель русского
языка, лысый, как колено, Белоконский, уже третий раз окликающий меня по фамилии… Он заставил повторить что-то им сказанное, рассердился и выгнал меня из класса, приказав стать у классной двери снаружи.
Замечу тоже, что, кажется, ни на одном европейском
языке не пишется так трудно, как на русском.
— Тут ровно никакого и нет юмора, —
заметил наконец Версилов, — выражение, конечно, неподходящее, совсем не того тона, и действительно могло зародиться в гимназическом или там каком-нибудь условно товарищеском, как ты сказал,
языке али из фельетонов каких-нибудь, но покойница употребляла его в этой ужасной записке совершенно простодушно и серьезно.
Теперь я стал
замечать, что сестрица моя не все понимает, и потому, перенимая речи у няньки, старался говорить понятным
языком для маленького дитяти.
У меня вертелось на уме и на
языке новое возражение в виде вопроса, но я
заметил, что мать сердится, и замолчал; мы же в это самое время приехали на ночевку в деревню Красный Яр, в двенадцати верстах от Симбирска и в десяти от переправы через Волгу.
— Надо найти переводчицу и переписчицу, знающую французский
язык. Перевод перепишешь ты сам. Мне нужно иметь точную копию, как с подлинника, так и с перевода, —
заметила она.
Шумилов, хоть и
смело, но, по случаю маленькой булавочки в голове, не совсем твердо ступая, повел доктора в канцелярию, где тот увидел в поношенном синем вицмундире подслеповатого чиновника, с лицом, вероятно, вследствие близорукости, низко опущенным над бумагою, которую он писал, имея при этом несколько высунутый направо
язык, что, как известно, делают многие усердные писцы.
— Ну, что же притихли! — прикрикнул он, — без меня небось словно мельница без
мелева, а пришел —
языки прикусили! Сказывайте, об чем без меня срамословили?
— Нет, я ничего! По мне что! пожалуй, хоть до завтрева
языком мели! Я вот только насчет срамословия: не то, говорю, срамословие, которое от избытка естества, а то, которое от мечтания. Так ли я, сударь, говорю? — обратился Осип Иваныч ко мне.