Неточные совпадения
Ему доступны были наслаждения высоких помыслов; он не чужд был всеобщих человеческих скорбей. Он горько в глубине души плакал в иную пору над бедствиями
человечества, испытывал безвестные, безыменные страдания, и тоску, и стремление куда-то вдаль, туда, вероятно, в тот
мир, куда увлекал его, бывало, Штольц…
Самгин вздрогнул, ему показалось, что рядом с ним стоит кто-то. Но это был он сам, отраженный в холодной плоскости зеркала. На него сосредоточенно смотрели расплывшиеся, благодаря стеклам очков, глаза мыслителя. Он прищурил их, глаза стали нормальнее. Сняв очки и протирая их, он снова подумал о людях, которые обещают создать «
мир на земле и в человецех благоволение», затем, кстати, вспомнил, что кто-то — Ницше? — назвал
человечество «многоглавой гидрой пошлости», сел к столу и начал записывать свои мысли.
«Я видел в приюте слепых, как ходят эти несчастные, вытянув руки вперед, не зная, куда идти. Но все
человечество не есть ли такие же слепцы, не ходят ли они в
мире тоже ощупью?»
«Идея
человечества так же наивна, как идея божества. Пыльников — болван. Никто не убедит меня, что
мир делится на рабов и господ. Господа рождаются в среде рабов. Рабы враждуют между собой так же, как и владыки.
Миром двигают силы ума, таланта».
— История жизни великих людей
мира сего — вот подлинная история, которую необходимо знать всем, кто не хочет обольщаться иллюзиями, мечтами о возможности счастья всего
человечества. Знаем ли мы среди величайших людей земли хоть одного, который был бы счастлив? Нет, не знаем… Я утверждаю: не знаем и не можем знать, потому что даже при наших очень скромных представлениях о счастье — оно не было испытано никем из великих.
Яшенька, с своей стороны, учил, что сей
мир, который мы думаем очима своима видети, есть сонное некое видение, которое насылается на нас врагом
человечества, и что сами мы не более как странники, из лона исходящие и в оное же лоно входящие.
А потому в
мире все более и более угасает мысль о служении
человечеству, о братстве и целостности людей и воистину встречается мысль сия даже уже с насмешкой, ибо как отстать от привычек своих, куда пойдет сей невольник, если столь привык утолять бесчисленные потребности свои, которые сам же навыдумал?
Если бы возможно было помыслить, лишь для пробы и для примера, что три эти вопроса страшного духа бесследно утрачены в книгах и что их надо восстановить, вновь придумать и сочинить, чтоб внести опять в книги, и для этого собрать всех мудрецов земных — правителей, первосвященников, ученых, философов, поэтов — и задать им задачу: придумайте, сочините три вопроса, но такие, которые мало того, что соответствовали бы размеру события, но и выражали бы сверх того, в трех словах, в трех только фразах человеческих, всю будущую историю
мира и
человечества, — то думаешь ли ты, что вся премудрость земли, вместе соединившаяся, могла бы придумать хоть что-нибудь подобное по силе и по глубине тем трем вопросам, которые действительно были предложены тебе тогда могучим и умным духом в пустыне?
Принципиально допустима возможность духовной жизни без материальных знаков и орудий, но это предполагает иной уровень духовной действительности, которого не достигло сейчас
человечество и
мир.
Ошибочно думать, что
человечество живет в одном и том же объективном, данном извне
мире.
Человечество и
мир ждут луча света от России, ее слова, неповторимого дела.
И хотя невозможен в христианском
человечестве исключительный национальный мессианизм, отрицающий саму идею
человечества, мессианизм ветхозаветный, но возможен преображенный новозаветный мессианизм, исходящий от явления Мессии всему
человечеству и всему
миру.
Оправдание России в мировой борьбе, как и всякой страны, всякого народа, может быть лишь в том, что внесет в
мир большие ценности, более высокого качества духовную энергию, чем Германия, притязания которой на мировое владычество она отражает, что своим неповторимым индивидуальным духом она подымает
человечество на более высокую ступень бытия.
С таким же успехом он мог бы сказать, что должно участвовать все
человечество и даже весь животный и растительный
мир.
Человечество и весь
мир могут перейти к высшему бытию, и не будет уже материальных насильственных войн с ужасами, кровью и убийством.
Но мировой Город не может погибнуть, он нужен
миру, в нем нерв нового свободного
человечества с его добром и его злом, с его правдой и его неправдой, в нем пульсирует кровь Европы, и она обольется кровью, если Парижу будет нанесен удар.
Но христианство есть религия спасения и избавления всего
человечества и всего
мира.
Во всем
мире, во всем христианском
человечестве должно начаться объединение всех положительных духовных, христианских сил против сил антихристианских и разрушительных.
Я живу в прошлом и будущем истории моего народа, истории
человечества и истории
мира.
Деление
мира на Восток и Запад имеет всемирно-историческое значение, и с ним более всего связан вопрос достижения всемирного единства
человечества.
Такая мечта о человеке и
человечестве, отвлеченных от всего национального, есть жажда угашения целого
мира ценностей и богатств.
В Евангелии говорится, что о конце
мира не знает никто, кроме Отца Небесного (ни даже Сын, как причастный
человечеству).
Лишенный благодеяния смерти, греховный
мир, населенный растленным
человечеством, гораздо более удовлетворял бы стремлениям сатаны, который мог бы превратить его в болото самодовольной пошлости и ад неисходных терзаний.
И, однако, это отнюдь не значит, чтобы вера была совершенно индифферентна к этой необоснованности своей: она одушевляется надеждой стать знанием, найти для себя достаточные основания [Так, пришествие на землю Спасителя
мира было предметом веры для ветхозаветного
человечества, но вот как о нем говорит новозаветный служитель Слова: «о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни (ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам), о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам» (1 поел. св. Иоанна. 1:1–3).].
В нем можно найти и орлиность, и львиность, и другие душевные качества, образующие основу животного
мира, этого спектра, на который может быть разложен белый цвет
человечества.
Господь Иисус есть Бог, Второе Лицо Пресвятой Троицы, в Нем «обитает вся полнота Божества телесно» [Кол. 2:9.]; как Бог, в абсолютности Своей Он совершенно трансцендентен
миру, премирен, но вместе с тем Он есть совершенный Человек, обладающий всей полнотой тварного, мирового бытия, воистину мирочеловек, — само относительное, причем божество и
человечество, таинственным и для ума непостижимым образом, соединены в Нем нераздельно и неслиянно [Это и делает понятной, насколько можно здесь говорить о понятности, всю чудовищную для разума, прямо смеющуюся над рассудочным мышлением парадоксию церковного песнопения: «Во гробе плотски, во аде же с душею, яко Бог, в рай же с разбойником и на престоле сущий со Отцем и Духом, вся исполняя неописанный» (Пасхальные часы).].
Лишь в исключительные моменты становится ощутительно зрима рука Промысла в личной и исторической жизни
человечества, хотя для просветленного ока святых
мир есть такое непрерывно совершающееся чудо.
Потому-то и является поворотным моментом в истории
мира та таинственная и священная минута, когда Дева рекла: «се раба Господня», ибо в Ней, с Ней и через Нее рекла это вся природа, все
человечество.
Христос Своим появлением в
человечестве, Своими страданиями и смертию лишь совершил посредничество как человек, но Он есть вечный посредник, посредник между Богом и людьми, начиная от эпохи
мира (von Weltzeiten hin), стало быть, уже посредник и в язычестве.
Очевидно, это было бы невозможно, и потому надо было спасти и этот
мир, и это
человечество.
Логическое мышление соответствует лишь теперешнему, греховному, раздробленному состоянию
мира и
человечества, оно есть болезнь или порождение несовершеннолетия.
Она остается одной и той же в основе и тогда, когда Адам «давал имена» животным, осуществляя тем самым свою софийную связь с
миром, и тогда, когда падшее
человечество, после изгнания из рая, обречено было в поте лица возделывать проклятую Богом землю.
Насколько в хозяйстве и через хозяйство (понятое в широком смысле) творится история, постольку в нем и через него создается историческое тело
человечества, которому надлежит «измениться» в воскресении, причем этим потенциальным телом для человека является весь
мир.
Апокалиптические пророчества условны, а не фатальны, и
человечество, вступив на путь христианского «общего дела», может избежать разрушения
мира, Страшного суда и вечного осуждения.
Разочарование связано с судьбами не только Европы, но и всего
человечества и всего этого
мира.
Я переживаю не только трагический конфликт личности и истории, я переживаю также историю, как мою личную судьбу, я беру внутрь себя весь
мир, все
человечество, всю культуру.
Судебное разделение
мира и
человечества посюстороннее, а не потустороннее.
У него не было русской жажды всеобщего спасения, он совсем не был устремлен к преображению
человечества и
мира.
«Мы принадлежим к числу наций, которые как бы не входят в состав
человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать
миру какой-нибудь важный урок».
Вопрос об отношении христианства к полу превратился в вопрос об отношении христианства к
миру вообще и к
человечеству.
Но если христианское
человечество соединится для общего братского дела победы над смертью и всеобщего воскресения, то оно может избежать фатального конца
мира, явления антихриста, страшного суда и ада.
Великие русские писатели XIX в. будут творить не от радостного творческого избытка, а от жажды спасения народа,
человечества и всего
мира, от печалования и страдания о неправде и рабстве человека.
Учение о Софии утверждает начало божественной премудрости в тварном
мире, в космосе и
человечестве, оно не допускает абсолютного разрыва между Творцом и творением.
Покажите ему в будущем обновление всего
человечества и воскресение его, может быть, одною только русскою мыслью, русским богом и Христом, и увидите, какой исполин, могучий и правдивый, мудрый и кроткий, вырастет пред изумленным
миром, изумленным и испуганным, потому что они ждут от нас одного лишь меча, меча и насилия, потому что они представить себе нас не могут, судя по себе, без варварства.
Но друг
человечества с шатостию нравственных оснований есть людоед
человечества, не говоря о его тщеславии; ибо оскорбите тщеславие которого-нибудь из сих бесчисленных друзей
человечества, и он тотчас же готов зажечь
мир с четырех концов из мелкого мщения, — впрочем, так же точно, как и всякий из нас, говоря по справедливости, как и я, гнуснейший из всех, ибо я-то, может быть, первый и дров принесу, а сам прочь убегу.
Париж последовательно вводил меня в круг идей и интересов, связанных с великой борьбой трудового
человечества. Я не примыкал ни к какой партии или кружку, не делался приверженцем той или иной социалистической доктрины, и все-таки, когда я попал на заседание этого конгресса, я был наглядным, прямым воздействием того, что я уже видел и слышал, подготовлен к дальнейшему знакомству с
миром рабочей массы, пробудившейся в лице своей интеллигенции от пассивного ярма к формулированию своих упований и запросов.
На земле, в земной истории
человечества есть абсолютное касание иного
мира, и точка этого касания единична и неповторима в своей конкретности.
И вера должна уважать знание как необходимое добро в данном дефектном состоянии
мира и
человечества.
Только в свете религиозного сознания видна двойственность исторических судеб
человечества, видно грядущее в
мире разделение на конечное добро и конечное зло, виден трагический и трансцендентный конец истории, а не благополучный и имманентный.
Древнему, дохристианскому
миру была также чужда идея прогресса — смысла исторического развития, так как идея эта предполагает сознание единства
человечества и провиденциального его назначения.