Неточные совпадения
Незыблемым гласом и звонким произношением возопил я наконец сице: — Человек
родится в
мир равен во всем другому.
Он
родился в среде тех людей, которые были и стали сильными
мира сего.
Владимир отправился к Сучку с Ермолаем. Я сказал им, что буду ждать их у церкви. Рассматривая могилы на кладбище, наткнулся я на почерневшую четырехугольную урну с следующими надписями: на одной стороне французскими буквами: «Ci gît Théophile Henri, vicomte de Blangy» [Здесь покоится Теофиль Анри, граф Бланжи (фр.).]; на другой: «Под сим камнем погребено тело французского подданного, графа Бланжия;
родился 1737, умре 1799 года, всего жития его было 62 года»; на третьей: «
Мир его праху», а на четвертой...
— Вот — дура! Почти готова плакать, — сказала она всхлипнув. — Знаешь, я все-таки добилась, что и он влюбился, и было это так хорошо, такой он стал… необыкновенно удивленный. Как бы проснулся, вылез из мезозойской эры, выпутался из созвездий, ручонки у него длинные, слабые, обнимает, смеется…
родился второй раз и — в другой
мир.
— Это он сам сказал:
родился вторично и в другой
мир, — говорила она, смахивая концом косы слезы со щек. В том, что эта толстенькая девушка обливалась слезами, Клим не видел ничего печального, это даже как будто украшало ее.
«Идея человечества так же наивна, как идея божества. Пыльников — болван. Никто не убедит меня, что
мир делится на рабов и господ. Господа
рождаются в среде рабов. Рабы враждуют между собой так же, как и владыки.
Миром двигают силы ума, таланта».
— Тогда Саваоф, в скорби и отчаянии, восстал против Духа и, обратив взор свой на тину материи, направил в нее злую похоть свою, отчего и
родился сын в образе змея. Это есть — Ум, он же — Ложь и Христос, от него — все зло
мира и смерть. Так учили они…
Это было у некоторых русских анархистов и революционеров, веровавших в мировой пожар, из которого чудесно
родится новая жизнь, и в русском народе видевших того Мессию, который зажжет этот пожар и принесет
миру эту новую жизнь.
Он
родился, учился, вырос и дожил до старости в Петербурге, не выезжая далее Лахты и Ораниенбаума с одной, Токсова и Средней Рогатки с другой стороны. От этого в нем отражались, как солнце в капле, весь петербургский
мир, вся петербургская практичность, нравы, тон, природа, служба — эта вторая петербургская природа, и более ничего.
Хотя Богу Шеллингом и приписывается полная свобода в миротворении, однако выходит, что, воздержавшись от последнего, само Божество остается в actus purissimus, близком в потенциальности, и не
рождается не только для
мира, но и для самого себя.
А это значит, что сила первородного греха хотя была велика и вредительна, но осталась ограниченной в субстанииалъно испорченном
мире не могла бы
родиться Богоматерь, и такую плоть не мог был бы приять на Себя Спаситель
мира.
В душе человеческой появляется сознание неабсолютности и внебожественности, а следовательно, относительности и греховности своего бытия, но одновременно зарождается и стремление освободиться от «
мира», преодолеть его в Боге; другими словами, вместе с религиозным самосознанием в человеке
родится и чувство зла, вины, греха, отторженности от Бога, а равно и потребность спасения и искупления.
Понятий абсолютно антиидейных и внесофийных нет и быть не может, ex nihilo nihil fit [Из ничего не происходит ничего (лат.).], и даже пустейшие и ничтожнейшие или ложные понятия суть паразиты, вырастающие на живом древе идей; но также не может быть и понятий вполне и безусловно софийных, ибо понятия
рождаются из дискурсивного мышления, которое соответствует раздробленному состоянию
мира, сотканного из бытия и небытия, и подлинно софийная идея не есть уже понятие мышления, но выходит за пределы разума (о чем ниже).
Из этого самосознания
рождается космоургическая тоска искусства, возникает жажда действенности: если красота некогда спасет
мир, то искусство должно явиться орудием этого спасения.
И радость этой встречи при рождении, когда мгновенно загорается чувство матери и отца, не имеет на человеческом языке достойных слов, но так говорится о ней в Вечной Книге, в прощальной беседе Спасителя: «Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что
родился человек в
мир» (Ио. 16:21).
Великая Матерь, земля сырая! в тебе мы
родимся, тобою кормимся, тебя осязаем ногами своими, в тебя возвращаемся. Дети земли, любите матерь свою, целуйте ее исступленно, обливайте ее слезами своими, орошайте потом, напойте кровью, насыщайте ее костями своими! Ибо ничто не погибает в ней, все хранит она в себе, немая память
мира, всему дает жизнь и плод. Кто не любит землю, не чувствует ее материнства, тот — раб и изгой, жалкий бунтовщик против матери, исчадие небытия.
Если
мир не сотворен, но диалектически возникает в абсолютном и ему единосущен, то он, следовательно, вечен и субстанциален в своей основе; с другой же стороны, и бог здесь не абсолютен и самоосновен в своем бытии, но
рождается или происходит в абсолютном Ничто-все.
Беме в изд. Шиблера),
рождается Божественная Троица, Бог до природы, а уж из нее «выраждается» (Ausgeburt, по часто повторяющемуся выражению Беме) и наш
мир.
Новое рождение, связанное с такими муками и опасностью для матери, есть не только искупление за греховность соединения, но и нормальный акт выведения душ, имеющих
родиться в
мир Божий.
Бог
рождается с
миром и в
мире, incipit religio [(Отсюда) начинается религия (лат.).].
И соблазн змея оказался реально осуществим, ибо стихия освобожденного ничто, прорвавшись в
мир, окружила всякую тварь ледяным холодом одиночества, разъединила всеединое и центростремительную силу превратила в центробежную: тогда
родилось наше малое я, которое раздувается в я космическое, весь
мир считая своим престолом: во истину «будете как боги».
Подобно ему и Второй Адам, Который пришел в
мир возродить павшее Адамово естество, истинный Сын Божий, также
родился без земного отца, не от семени мужа.
Родится не только
мир, но и бог, ибо и бог здесь
родится в Ничто и из Ничто, его бытие тоже есть лишь особый вид бытия, соотносительный бытию
мира, событие
миру.
Бог, оставаясь существом своим (ουσία) превыше
мира, творческой силой своей (ενέργεια) присутствует во временном процессе,
рождается в нем: на острие меча антиномии держится это соотношение вечности и временности.
Русский атеизм
родился из сострадания, из невозможности перенести зло
мира, зло истории и цивилизации.
— Для че спорить? — отозвался Алексей. — Чего нам делить-то? Споры да ссоры — неладное дело. В
миру да в ладу не в пример согласнее жить. Зачем споры? Значит, кто в чем
родился, тот того и держись. Вот и вся недолга. Да и спорить-то не из-за чего. Язык только чесать, толку ведь никакого из того не выйдет — баловство одно, а больше ничего. Для че спорить?
Грехопадение совершилось предвечно и предмирно, и из него
родилось время — дитя греха и данный нам
мир — результат греховности.
Мир не мог еще существовать без принуждения и закона, он не
родился еще для благодатной жизни в порядке свободы и любви.
Христианская история была сделкой с язычеством, компромиссом с этим
миром, и из компромисса этого
родилось «христианское государство» и весь «христианский быт».
Но грех потому искупляется, и мир-дитя потому имеет оправдание, что в нем
рождается совершенное, божественное, равное Отцу дитя-Христос, что в нем является Логос во плоти и принимает на себя грехи
мира, что дитя-Христос жертвует собой во имя спасения дитяти-мира.
Отсюда
родилась мечтательность, которая создала ей особый
мир.
Из наиреальнейшей хозяйственной основы жизни
рождается мир фантазмов, наиболее далекий от всякой реальности.
Мир же творится Богом, а не
рождается от Бога.
В догматике ее рассказывается, что бог Саваоф, видя, что христианство пало на земле от пришествия некоего антихриста из монашеского чина, разумея, без сомнения, под этим антихристом патриарха Никона […патриарх Никон — в
миру Никита Минов (1605—1681), выдающийся русский религиозный деятель.], сошел сам на землю в лице крестьянина Костромской губернии, Юрьевецкого уезда, Данилы [Данила Филиппов (ум. в 1700 г.) — основатель хлыстовской секты.], или, как другие говорят, Капитона Филипповича; а между тем в Нижегородской губернии, сколько мне помнится, у двух столетних крестьянских супругов Сусловых
родился ребенок-мальчик, которого ни поп и никто из крестьян крестить и воспринять от купели не пожелали…
Личность не порождается родовым космическим процессом, не
рождается от отца и матери, она происходит от Бога, является из другого
мира; она свидетельствует о том, что человек есть точка пересечения двух
миров, что в нем происходит борьба духа и природы, свободы и необходимости, независимости и зависимости.
В половом соединении этого
мира всегда что-то умирает, а не только
рождается.
Царство Божье
родится не из элементов «
мира».
Мысль о Боге превышает те антиномии, которые
рождаются от мысли о
мире в его отношении к Богу.
Философия есть принципиально иного качества реакция на
мир, чем наука, она из другого
рождается и к другому направляется.
И если падение и порабощение старого Адама, ветхого человека укрепило в
мире царство природно-родового рождения через сексуальный акт, то новый Адам, новый Человек мог
родиться лишь от девы, зачавшей от Духа.
Мы шли двое — одно. Где-то далеко сквозь туман чуть слышно пело солнце, все наливалось упругим, жемчужным, золотым, розовым, красным. Весь
мир — единая необъятная женщина, и мы — в самом ее чреве, мы еще не
родились, мы радостно зреем. И мне ясно, нерушимо ясно: все — для меня, солнце, туман, розовое, золотое — для меня…
«Истинно, истинно говорю вам: вы восплачете и возрыдаете, а
мир возрадуется; вы печальны будете, но печаль ваша в радость будет. Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что
родился человек в
мир».
Если я живу мирской жизнью, я могу обходиться без бога. Но стоит мне подумать о том, откуда я взялся, когда
родился и куда денусь, когда умру, и я не могу не признать, что есть то, от чего я пришел, к чему я иду. Не могу не признать, что я пришел в этот
мир от чего-то мне не понятного и что иду я к такому же чему-то непонятному мне.
Я видел восход солнца в этом месте десятки раз, и всегда предо мною
рождался новый
мир, по-новому красивый…
Миша
родился уже в Москве. Сын Прова вырос в кругу талантов и знаменитостей; у его отца собиралось все лучшее из артистического и литературного
мира, что только было в Москве: А. Н. Островский, М. Е. Салтыков-Щедрин, А. Ф. Писемский, А. А. Потехин, Н. С. Тихонравов, Аполлон Григорьев, Л. Мей, Н. А. Чаев и другие. Многие из них впоследствии стали друзьями Михаила Провыча.
Человек древнего
мира мог считать себя вправе пользоваться благами
мира сего в ущерб другим людям, заставляя их страдать поколениями, потому что он верил, что люди
рождаются разной породы, черной и белой кости, Яфетова и Хамова отродья. Величайшие мудрецы
мира, учители человечества Платон, Аристотель не только оправдывали существование рабов и доказывали законность этого, но даже три века тому назад люди, писавшие о воображаемом обществе будущего, утопии, не могли представить себе его без рабов.
Ты смеешь умствовать, когда век заблуждаться
Высокого ума есть в
мире сём удел,
К трудам
родимся мы, а в неге наслаждаться
Есть — счастия предел.
Бальзаминов. Ах, боже мой! Я и забыл про это, совсем из головы вон! Вот видите, маменька, какой я несчастный человек! Уж от военной службы для меня видимая польза, а поступить нельзя. Другому можно, а мне нельзя. Я вам, маменька, говорил, что я самый несчастный человек в
мире: вот так оно и есть. В каком я месяце, маменька,
родился?
Но опять и опять следует подчеркнуть: голоса эти призывают не к добру. К живой жизни они зовут, к полному, целостному обнаружению жизни, и обнаружение это довлеет само себе, в самом себе несет свою цель, — оно бесцельно. Из живой же жизни — именно потому, что она — живая жизнь, — само собою
родится благо, сама собою встает цель. «Каждая личность, — говорит Толстой в «Войне и
мире», — носит в самой себе свои цели и между тем носит их для того, чтобы служить недоступным человеку целям общим».
В «Войне и
мире» Долохов с Петею Ростовым, переодетые французскими офицерами, проникают во французский лагерь. Они сидят с французами у костра, расспрашивают их. У французов
рождается подозрение.