Неточные совпадения
В свойстве характера Катерины Ивановны было поскорее нарядить первого встречного и поперечного в самые
лучшие и яркие краски, захвалить его так, что иному становилось даже совестно, придумать в его хвалу разные обстоятельства, которые совсем и не существовали, совершенно искренно и чистосердечно поверить самой в их действительность и потом вдруг, разом, разочароваться, оборвать, оплевать и выгнать в толчки человека, которому она, только еще несколько
часов назад, буквально поклонялась.
Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же
час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет
лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.
С бодрым чувством надежды на новую,
лучшую жизнь, он в девятом
часу ночи подъехал к своему дому.
Дождь хлынул около семи
часов утра. Его не было недели три, он явился с молниями, громом, воющим ветром и повел себя, как запоздавший гость, который, чувствуя свою вину, торопится быть любезным со всеми и сразу обнаруживает все
лучшее свое. Он усердно мыл железные крыши флигеля и дома, мыл запыленные деревья, заставляя их шелково шуметь, обильно поливал иссохшую землю и вдруг освободил небо для великолепного солнца.
Я в разное время, начиная от пяти до восьми
часов, обедал в
лучших тавернах, и почти никогда менее двухсот человек за столом не было.
Мне несколько неловко было ехать на фабрику банкира: я не был у него самого даже с визитом, несмотря на его желание видеть всех нас как можно чаще у себя; а не был потому, что за визитом неминуемо следуют приглашения к обеду, за который садятся в пять
часов, именно тогда, когда настает в Маниле
лучшая пора глотать не мясо, не дичь, а здешний воздух, когда надо ехать в поля, на взморье, гулять по цветущим зеленым окрестностям — словом, жить.
Часов в 9 утра мы снялись с бивака и пошли вверх по реке Билимбе. Погода не изменилась к
лучшему. Деревья словно плакали: с ветвей их на землю все время падали крупные капли, даже стволы были мокрые.
После этого вступления пани Марина наконец сдавалась на «одно слово», и Альфонс Богданыч выпытывал из нее все, что ему было нужно. Они беседовали по целым
часам самым мирным образом, как самые
лучшие друзья, и пани Марина оставалась очень довольна, рассматривая принесенные Альфонсом Богданычем образчики разных материй и план забавок.
Один за другим четыре стакана «кипучего, самого
лучшего» выпил Марко Данилыч и, только что маленько освежился, опять принялся торговаться. На сорока восьми рублях покончили-таки… Стали иконы подбирать — и за этим прошло не малое время. Каждую Смолокуров оглядывал и чуть на которой замечал хоть чуть-чуть видное пятнышко, либо царапинку, тотчас браковал, — подавай ему другую икону, без всякого изъяну. Без малого
час прошел за такой меледой, наконец все отобрали и уложили. Надо расплачиваться.
С матерью Манефой и с соборными старицами чуть не каждый день по нескольку
часов беседовал он от Писания или рассказывал про Белую Криницу, куда ездил в
лучшую пору ее, при первом митрополите Амвросии.
Вот как происходило это посещение: в назначенный день,
часов в десять утра, все в доме было готово для приема гостей: комнаты выметены, вымыты и особенно прибраны; деревенские лакеи, ходившие кое в чем, приодеты и приглажены, а также и вся девичья; тетушка разряжена в
лучшее свое платье; даже бабушку одели в шелковый шушун и юбку и повязали шелковым платком вместо белой и грязной какой-то тряпицы, которою она повязывалась сверх волосника и которую едва ли переменяла со смерти дедушки.
Известие же о переселении в
лучшие миры человека, которого мы за несколько
часов видели живым, надеющимся, не думающим о скорой разлуке с близкими, не помышляющим о том, что минуты его сочтены, что смерть, грозная, неизбежная, стоит буквально за его спиною — потрясающе.
Его силом не удерживали: напитали, деньгами наградили, подарили ему на память золотые
часы с трепетиром, а для морской прохлады на поздний осенний путь дали байковое пальто с ветряной нахлобучкою на голову. Очень тепло одели и отвезли Левшу на корабль, который в Россию шел. Тут поместили Левшу в
лучшем виде, как настоящего барина, но он с другими господами в закрытии сидеть не любил и совестился, а уйдет на палубу, под презент сядет и спросит: «Где наша Россия?»
В картине этой было что-то похожее на летний вечер в саду, когда нет ветру, когда пруд стелется, как металлическое зеркало, золотое от солнца, небольшая деревенька видна вдали, между деревьев, роса поднимается, стадо идет домой с своим перемешанным хором крика, топанья, мычанья… и вы готовы от всего сердца присягнуть, что ничего
лучшего не желали бы во всю жизнь… и как хорошо, что вечер этот пройдет через
час, то есть сменится вовремя ночью, чтоб не потерять своей репутации, чтоб заставить жалеть о себе прежде, нежели надоест.
Теперь, покуда пора увлечения еще не прошла, адвокаты спешат пользоваться дарами жизни. Они имеют
лучшие экипажи, пользуются
лучшими кокотками, пьют
лучшие вина! Но тем печальнее будет
час пробуждения… особливо для тех, которых он настигнет в не столь отдаленных местах Сибири!
Счастье, говорят,
лучшее лекарство — это лекарство подействовало на Хвостова, он стал поправляться и крепнуть не по дням, а по
часам.
Под утро,
часов в семь, из Таганрога приехал фельдъегерь с известием о перемене к
лучшему и с письмом императрицы Елизаветы Алексеевны.
Лаврецкий окинул ее злобным взглядом, чуть не воскликнул «Brava!», [Браво! (фр.)] чуть не ударил ее кулаком по темени — и удалился.
Час спустя он уже отправился в Васильевское, а два
часа спустя Варвара Павловна велела нанять себе
лучшую карету в городе, надела простую соломенную шляпу с черным вуалем и скромную мантилью, поручила Аду Жюстине и отправилась к Калитиным: из расспросов, сделанных ею прислуге, она узнала, что муж ее ездил к ним каждый день.
В третьем
часу пополудни площадь уже пуста; кой-где перерезывают ее нехитрые экипажи губернских аристократов, спешащих в собор или же в городской сад, чтобы оттуда поглазеть на народный праздник. Народ весь спустился вниз к реке и расселся на бесчисленное множество лодок, готовых к отплытию вслед за великим угодником. На берегу разгуливает праздная толпа горожанок, облаченных в
лучшие свои одежды.
По праздникам спали
часов до десяти, потом люди солидные и женатые одевались в свое
лучшее платье и шли слушать обедню, попутно ругая молодежь за ее равнодушие к церкви. Из церкви возвращались домой, ели пироги и снова ложились спать — до вечера.
Из передней, не очень большой комнаты, о трех дверях, входили в огромную большую залу с куполом и светом сверху. Под куполом устроены были хоры, на которых стояли невидимые снизу
часы с курантами, игравшие попеременно пьесы
лучших тогдашних композиторов; тут же помещены были триста человек музыкантов и певцов.
Да самое
лучшее вот что: если вы так живо принимаете это к сердцу, приезжайте ко мне, мне будет очень приятно видеть вас у себя, — сказал он, радушно пожимая руку студента, — и незачем откладывать в долгий ящик, приезжайте сегодня же вечером,
часу в восьмом, у меня мы и потолкуем, а я постараюсь убедить вас довольно осязательными документами.
— Это только может испортить твою карьеру, не внеся ничего
лучшего в наши отношения… Теперь мы оба служим… а
часы отдохновения проводим вместе, без всяких семейных дрязг и недомолвок.
Зайдя к одному из
лучших ювелиров, у которого еще не был Николай Герасимович, вместо того, чтобы предлагать купить у него жемчужную булавку, как делал в других магазинах, стал рассматривать разные вещи,
часы, цепочки, колье.
Полозов привел Санина в одну из
лучших гостиниц Франкфурта, в которой занимал уже, конечно,
лучший номер. На столах и стульях громоздились картоны, ящики, свертки… «Все, брат, покупки для Марьи Николаевны!» (так звали жену Ипполита Сидорыча). Полозов опустился в кресло, простонал: «Эка жара!» — и развязал галстух. Потом позвонил обер-кельнера и тщательно заказал ему обильнейший завтрак. «А в
час чтобы карета была готова! Слышите, ровно в
час!»
— Семь
часов без четверти; до Ганау — два
часа езды, а мы должны быть первые на месте. Русские всегда предупреждают врагов! Я взял
лучшую карету во Франкфурте!
К двенадцати
часам вся компания вернулась в Соден, в
лучший тамошний трактир.
Когда начались военные действия, всякое воскресенье кто-нибудь из родных привозил реляции; Кошанский читал их нам громогласно в зале. Газетная комната никогда не была пуста в
часы, свободные от классов: читались наперерыв русские и иностранные журналы при неумолкаемых толках и прениях; всему живо сочувствовалось у нас: опасения сменялись восторгами при малейшем проблеске к
лучшему. Профессора приходили к нам и научали нас следить за ходом дел и событий, объясняя иное, нам недоступное.
Потом и вне театра показались на нем и бриллиантовые перстни, и кольца, и
часы, и кружево, и все самое
лучшее.
А как хорошо было ранним утром в парке, где так и обдавало застоявшимся смолистым ароматом и ночной свежестью. Обыкновенно, я по целым
часам бродил по аллеям совершенно один и на свободе обдумывал свой бесконечный роман. Я не мог не удивляться, что дачники самое
лучшее время дня просыпали самым бессовестным образом. Только раз я встретил Карла Иваныча, который наслаждался природой в одиночестве, как и я. Он находился в периоде выздоровления и поэтому выглядел философски-уныло.
— Рой! — указал ему горбун на место по берегу пруда, в полутора шагах от трупа. — Схороним в
лучшем виде… Траву-то обрежь осторожнее, пластом подними, потом на место положим… Следа через
час не будет… а золото-то у нас…
Когда на другой день, в два
часа, я поехал к княжне Баратовой, она лежала в постели, без памяти… с ней накануне сделалась нервная горячка.
Лучшие доктора были около больной.
Мы в третьем
часу дня вошли в Ляоянский сад, где кормят скверными, но всё же
лучшими здесь обедами.
— Ваше превосходительство! — сказал он, — буду краток, чтоб не задерживать драгоценные ваши
часы. Я не красноречив, но знаю, что когда понадобилось отвести для батальона огороды — вы отвели их; когда приказано было варить для нижних чинов пищу из общего котла — вы приказали приобрести эти котлы в
лучшем виде. Вверенный мне батальон имеет честь благодарить за это ваше превосходительство. Ура!
И вот однажды утром рано,
В
час лучший девственного сна,
Когда сквозь пелену тумана
Едва проглядывает Цна,
Когда лишь куполы собора
Роскошно золотит Аврора,
И, тишины известный враг,
Еще безмолвствовал кабак...
«Дорогой друг. Я рассчитываю на тебя сегодня вечером, но не у нас. Дома очень скучно. Даже из стен вытекает скука. Я заеду к тебе
часам к девяти, и мне хочется показать моему старому другу зрелище
лучшее, нежели мое официальное существование. Твой Владимир Белавин».
Вечер в приюте —
лучшее время для больших и маленьких воспитанниц. Старшие и средние приютки, пользуясь свободным
часом перед отходом ко сну, каждые в своем дортуаре, проводят время по своему усмотрению.
— Это еще самое
лучшее. Но возьмите любую пару молодых супругов. Вот вам программа. Супруг, какой-нибудь гвардейский адъютант, отправляется утром в штаб и там пребывает до пятого
часу. Жена поедет в гостиный, с визитами или просто одевается четыре
часа, чтобы убить время. Супруг возвращается из штаба кислый, грубый, зевает, не может иногда дождаться обеда и ложится прикурнуть.
В это благословенное время от двух до трех
часов пополудни, которое может назваться движущеюся столицею Невского проспекта, происходит главная выставка всех
лучших произведений человека.
Он старался придумать способ к бегству, средство, какое бы оно ни было… самое отчаянное казалось ему
лучшим; так прошел
час, прошел другой… эти два удара молотка времени сильно отозвались в его сердце; каждый свист неугомонного ветра заставлял его вздрогнуть, малейший шорох в соломе, произведенный торопливостию большой крысы или другого столь же мирного животного, казался ему топотом злодеев… он страдал, жестоко страдал! и то сказать: каждому свой черед; счастие — женщина: коли полюбит вдруг сначала, так разлюбит под конец; Борис Петрович также иногда вспоминал о своей толстой подруге… и волос его вставал дыбом: он понял молчание сына при ее имени, он объяснил себе его трепет… в его памяти пробегали картины прежнего счастья, не омраченного раскаянием и страхом, они пролетали, как легкое дуновение, как листы, сорванные вихрем с березы, мелькая мимо нас, обманывают взор золотым и багряным блеском и упадают… очарованы их волшебными красками, увлечены невероятною мечтой, мы поднимаем их, рассматриваем… и не находим ни красок, ни блеска: это простые, гнилые, мертвые листы!..
По солнечной стороне Невского проспекта,
часов около трех пополудни, вместе с прочею толпою, проходили двое мужчин в шляпах и в пальто с дорогими бобровыми воротниками; оба пальто были сшиты из
лучшего английского трико и имели самый модный фасон, но сидели они на этих двух господах совершенно различно.
Было десять
часов утра —
лучшее время застать Сурмина дома.
На другой день князь Облонский проспал до
часу дня, так как накануне, на радостном заключении с Перелешиным окончательной сделки и получении от него бумаг, не ограничился угощением его роскошным ужином в «Эрмитаже», а повез еще в
лучший московский загородный ресторан «Стрельну», находящийся в Петровском парке, откуда они возвратились в пятом
часу утра, выпив изрядное количество бутылок шампанского.
На дворе стоял октябрь в начале —
лучшее время года в Париже, в открытые окна роскошно убранной комнаты занимаемого князем и Иреной отделения врывался, вместе со свежим воздухом, гул «мирового» города. Был первый
час дня, на rue de la Poste господствовало полное оживление, находящееся против отеля café было переполнено посетителями, часть которых сидела за столиками на тротуаре.
Петр Евстигнеевич Янсутский в день именин своих,
часов еще в десять утра, приехал в один из очень дорогих отелей и объявил там, что он человекам восьми желает дать обед; потом, заказав самый обед, выбрал для него
лучшее отделение отеля и распорядился, чтобы тут сейчас же начали накрывать на стол.
Следующий гость был доктор. Он постоянно в этот
час приезжал к Бегушеву и на этот раз заметно был чем-то сконфужен, не в обычном своем спокойном расположении духа. Расспросив Бегушева о состоянии его здоровья и убедившись, что все идет к
лучшему, доктор сел и как-то рассеянно задумался.
Оно отнимает у государства тысячи молодых, здоровых и талантливых мужчин и женщин, которые, если бы не посвящали себя театру, могли бы быть хорошими врачами, хлебопашцами, учительницами, офицерами; оно отнимает у публики вечерние
часы —
лучшее время для умственного труда и товарищеских бесед.
Обычное вечернее шумное движение в дортуарные
часы, это
лучшее институтское время для юных затворниц, сменилось тихим и бесшумным.
«Ведь вот еще с этим болваном работа! смеется себе, да и кончено. Чему ж он смеется? Дожил я до беды, дожил я вот таким-то образом до беды! Впрочем, может быть, оно обратится все к
лучшему… Этот мошенник, верно,
часа два будет таскаться теперь, пропадет еще где-нибудь. Послать нельзя никуда. Эка беда ведь какая!.. эка ведь беда одолела какая!..»
Он проговорил в течение десяти
часов без умолку, пересыпая свою речь цитатами из Белинского, Добролюбова, Писарева, Бокля и Спенсера; несколько раз принимался декламировать стихи Некрасова и передавал в лицах
лучшие сцены комедий Островского и Гоголя.