Неточные совпадения
Но ничуть не бывало! Следовательно, это не та беспокойная потребность любви, которая нас мучит в первые
годы молодости, бросает нас от одной женщины
к другой, пока мы найдем такую, которая нас терпеть не может: тут начинается наше постоянство — истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из точки в пространство; секрет этой бесконечности — только в невозможности достигнуть цели, то есть
конца.
В
конце 1811
года, в эпоху нам достопамятную, жил в своем поместье Ненарадове добрый Гаврила Гаврилович Р**. Он славился во всей округе гостеприимством и радушием; соседи поминутно ездили
к нему поесть, попить, поиграть по пяти копеек в бостон с его женою, Прасковьей Петровною, а некоторые для того, чтоб поглядеть на дочку их, Марью Гавриловну, стройную, бледную и семнадцатилетнюю девицу. Она считалась богатой невестою, и многие прочили ее за себя или за сыновей.
Самгин наблюдал шумную возню людей и думал, что для них существуют школы, церкви, больницы, работают учителя, священники, врачи. Изменяются
к лучшему эти люди? Нет. Они такие же, какими были за двадцать, тридцать лег до этого
года. Целый угол пекарни до потолка загроможден сундучками с инструментом плотников. Для них делают топоры, пилы, шерхебели, долота. Телеги, сельскохозяйственные машины, посуду, одежду. Варят стекло. В
конце концов, ведь и войны имеют целью дать этим людям землю и работу.
— Ну, рассказывай, — предложил он, присматриваясь
к брату. Дмитрий, видимо, только что постригся, побрился, лицо у него простонародное, щетинистые седые усы делают его похожим на солдата, и лицо обветренное, какие бывают у солдат в
конце лета, в лагерях. Грубоватое это лицо освещают глаза серовато-синего цвета, в детстве Клим называл их овечьими.
Прежде нежели приступлю
к описанию странных происшествий, коим я был свидетель, я должен сказать несколько слов о положении, в котором находилась Оренбургская губерния в
конце 1773
года.
К сожалению,
конец страницы, с обозначением
года издания, оторван.
Про старца Зосиму говорили многие, что он, допуская
к себе столь многие
годы всех приходивших
к нему исповедовать сердце свое и жаждавших от него совета и врачебного слова, до того много принял в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, что под
конец приобрел прозорливость уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего
к нему, мог угадывать: с чем тот пришел, чего тому нужно и даже какого рода мучение терзает его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово.
Вот это и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками, и в
конце концов так случилось, что когда, уже
года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился в наш городок в другой раз, чтобы совсем уж покончить дела с родителем, то вдруг оказалось,
к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть еще даже сам должен ему; что по таким-то и таким-то сделкам, в которые сам тогда-то и тогда пожелал вступить, он и права не имеет требовать ничего более, и проч., и проч.
Изволил выразить мысль, что если я-де не соглашусь на карьеру архимандрита в весьма недалеком будущем и не решусь постричься, то непременно уеду в Петербург и примкну
к толстому журналу, непременно
к отделению критики, буду писать
лет десяток и в
конце концов переведу журнал на себя.
Желает она в
конце зимы, чтоб весна скорей наступила, чтоб река прошла
к такому-то дню, чтоб
лето было теплое и урожайное, чтоб хлеб был в цене, а сахар дешев, чтоб, если можно, купцы давали его даром, так же как и вино, кофе и прочее.
«Да, если это так, — думала Вера, — тогда не стоит работать над собой, чтобы
к концу жизни стать лучше, чище, правдивее, добрее. Зачем? Для обихода на несколько десятков
лет? Для этого надо запастись, как муравью зернами на зиму, обиходным уменьем жить, такою честностью, которой — синоним ловкость, такими зернами, чтоб хватило на жизнь, иногда очень короткую, чтоб было тепло, удобно… Какие же идеалы для муравьев? Нужны муравьиные добродетели… Но так ли это? Где доказательства?»
— В
конце лета суда с арбузами придут, — продолжала она, — сколько их тут столпится! Мы покупаем только мочить, а
к десерту свои есть, крупные, иногда в пуд весом бывают. Прошлый
год больше пуда один был, бабушка архиерею отослала.
Домом по очереди владели купцы Носовы, Ланины, Морозовы, и в
конце девяностых
годов его приобрел петербургский миллионер Елисеев, колониалыцик и виноторговец, и приступил
к перестройке. Архитектор, привезенный Елисеевым, зашил весь дом тесом, что было для Москвы новинкой, и получился гигантский деревянный ящик, настолько плотный, что и щелочки не осталось.
Только Отец ведает времена и сроки, Ему принадлежит свершение, но по распускающейся смоковнице судим о близости
лета, и в нас самих должна созревать жертвенная готовность
к концу и жажда
конца.
Сначала и мне было жутко,
к тому же ветер с дождем прибавлял какой-то беспорядок, смятение. Но мысль, что это нелепо, чтоб я мог погибнуть, ничего не сделав, это юношеское «Quid timeas? Caesarem vehis!» [Чего ты боишься? Ты везешь Цезаря! (лат.)] взяло верх, и я спокойно ждал
конца, уверенный, что не погибну между Услоном и Казанью. Жизнь впоследствии отучает от гордой веры, наказывает за нее; оттого-то юность и отважна и полна героизма, а в
летах человек осторожен и редко увлекается.
Теперь я привык
к этим мыслям, они уже не пугают меня. Но в
конце 1849
года я был ошеломлен ими, и, несмотря на то что каждое событие, каждая встреча, каждое столкновение, лицо — наперерыв обрывали последние зеленые листья, я еще упрямо и судорожно искал выхода.
Мы думаем, что Россия не так не способна
к нему, и на этом сходимся с славянами. На этом основана наша вера в ее будущность. Вера, которую я проповедовал с
конца 1848
года.
«Аксаков остался до
конца жизни вечным восторженным и беспредельно благородным юношей; он увлекался, был увлекаем, но всегда был чист сердцем. В 1844
году, когда наши споры дошли до того, что ни славяне, ни мы не хотели больше встречаться, я как-то шел по улице;
К. Аксаков ехал в санях. Я дружески поклонился ему. Он было проехал, но вдруг остановил кучера, вышел из саней и подошел ко мне.
Толочанов, должно быть, очень любил ее; он с этого времени впал в задумчивость, близкую
к помешательству, прогуливал ночи и, не имея своих средств, тратил господские деньги; когда он увидел, что нельзя свести
концов, он 31 декабря 1821
года отравился.
Марксизм
конца 90
годов был несомненно процессом европеизации русской интеллигенции, приобщением ее
к западным течениям, выходом на больший простор.
Лишь в
конце 70-х
годов, когда образовалась партия Народной Воли, социалистическое движение становится политическим и переходит
к террористической борьбе.
Вследствие того что весна здесь наступает поздно, староверы пашут только в мае, а косят в августе. Та
к как
лето туманное и холодное, то хлеба созревают тоже поздно. Уборка их производится в
конце сентября, а иногда затягивается и до половины октября. Все овощи, в особенности картофель, растут хорошо; не созревают только дыни и арбузы. Период цветения растений и созревания плодов по сравнению с бассейном Уссури, на одной и той же широте, отстает почти на целый месяц.
— Покойник спятил с ума под
конец; что ему стоило предупредить вас об этой даме
летом? О, тогда бы мы все оборудовали лихим манером; сунули бы этой даме здоровый куш, и дело бы наше. Я поздно узнал… А все-таки я пробился
к ней.
Публика начала съезжаться на воды только
к концу мая. Конечно, только половину этой публики составляли настоящие больные, а другая половина ехала просто весело провести время, тем более что
летом жизнь в пыльных и душных городах не представляет ничего привлекательного.
Каковы бы ни были цифры, но пока несомненно только, что далеко не всякий хозяин знает весною, где он будет косить
летом, и что сена не хватает и
к концу зимы скот тощает от недостатка корма.
Стоял уже
конец весны. Выпадали совсем жаркие дни, какие бывают только
летом. По дороге из Заполья
к Городищу шли три путника, которых издали можно было принять за богомолов. Впереди шла в коротком ситцевом платье Харитина, повязанная по-крестьянски простым бумажным платком. За ней шагали Полуянов и Михей Зотыч. Старик шел бодро, помахивая длинною черемуховою палкой, с какою гонят стада пастухи.
— А почем знать, что у нас впереди? — улыбнулся Марко Данилыч. — Думаешь, у Макарья девичьего товара не бывает? Много его в привозе… Кажный
год со всех
концов купецких девиц возят
к Макарью невеститься.
— А француз в ту пору этого не рассчитал. Пришел
к нам
летом, думал, что
конца теплу не будет, ан возвращаться-то пришлось зимой. Вот его морозом и пристигло.
Однако ж и то относительное спокойствие, которым пользовался Бурмакин в течение
лета, постепенно приближалось
к концу. Наступил сентябрь, и полк снова расположился на зимних квартирах. Первыми прилетели в Веригино паны Туровский, Бандуровский и Мазуровский, затем и сестрицы Чепраковы; гвалт возобновился в той же силе, как и до лагерей. Валентин совсем потерял голову.
— Не ропщу, Василий Борисыч, — сдержанно ответила Манефа. —
К тому говорю, что пророчества сбываются, скончание веков приближается… Блажен бдяй!.. Вот что… А что сказал про наше житие, так поверь мне, Василий Борисыч, обителям нашим не долго стоять… Близится
конец!.. Скоро не останется кивотов спасения… В мале времени не будет в наших лесах хранилищ благочестия… И тогда не закоснит Господь положить
конец временам и
летам…
Но тогда, то есть в
конце 1869
года в Париже, она была пленительный подросток, и мы с ней быстро сдружились. Видя, как она мало знала свой родной язык, я охотно стал давать ей уроки, за что А. И. предложил было мне гонорар, сказав при этом, что такую же плату получает Элизе Реклю за уроки географии; но я уклонился от всякого вознаграждения, не желая, чтобы наше приятельство с Лизой превращалось в отношения ученицы
к платному учителю.
К казанскому периоду моего студенчества относится и первый мой проезд Петербургом в
конце ноября 1855
года. Но о нем я расскажу в следующей главе.
Как автор"Некуда", которому приходилось много платить, он выказывал себя довольно покладистым, и долг ему за гонорар начал расти
к концу 1864
года.
Но дружининский кружок — за исключением Некрасова — уже и в
конце 50-х
годов оказался не в том лагере,
к которому принадлежали сотрудники"Современника"и позднее"Русского слова". Мой старший собрат и по этой части очутился почти в таком же положении, как и я. Место, где начинаешь писать, имеет немалое значение, в чем я горьким опытом и убедился впоследствии.
В университет я заглядывал на некоторых профессоров. Но студенчество (не так, как в последние
годы) держало себя тихо и,
к чести тогдашних поколений, не срамило себя взрывами нетерпимого расового ненавистничества. Университет и академические сферы совсем не проявляли себя в общем ходе столичной жизни, гораздо меньше, чем в Париже, чем даже в Москве в
конце 60-х
годов.
Денежные мытарства слишком скоро утомили меня настолько, что я
к концу 1864
года ушел от более энергического и ответственного заведования делом.
Тогда я еще не был близок
к Герцену, как
к концу 1869
года, но меня резали обличительные речи доктора Якоби, переполненные всякими пересудами и злобными прибаутками весьма сомнительного вкуса.
Но с
конца 1873
года я в"Вестнике Европы"прошел в течение 30
лет другую школу, и ни одна моя вещь не попадала в редакцию иначе, как целиком, просмотренная и приготовленная
к печати, хотя бы в ней было до 35 листов, как, например, в романе"Василий Теркин".
Я вспомнил тогда, что один из моих собратов (и когда-то сотрудников), поэт Н.В.Берг, когда-то хорошо был знаком с историей отношений Тургенева
к Виардо, теперь только отошедшей в царство теней (я пишу это в начале мая 1910
года), и он был того мнения, что, по крайней мере тогда (то есть в
конце 40-х
годов), вряд ли было между ними что-нибудь серьезное, но другой его бывший приятель Некрасов был в ту же эпоху свидетелем припадков любовной горести Тургенева, которые прямо показывали, что тут была не одна"платоническая"любовь.
При такой любви венцев
к зрелищам ничего не было удивительного в том, что в этой столице с немецким языком и народностью создалась образцовая общенемецкая сцена — Бург-театр, достигшая тогда, в
конце 60-х
годов, апогея своего художественного развития.
Видел я его
летом два-три раза. Он если и не принадлежал
к тогдашней"богеме", то, во всяком случае, был бедняк, который вряд ли мог питаться от своей медицинской практики. Долго ли он жил — не помню; но еще до
конца моего издательства прекратилось его сотрудничество.
Я потерял его из виду
к концу моего редакторства и уже по возвращении из-за границы в 1871
году слышал о его злосчастном доживании от москвичей.
Из него наши журналы сделали знаменитость в
конце 50-х
годов. У Каткова в"Русском вестнике"была напечатана его псковская эпопея, которая сводилась в сущности
к тому, что полицмейстер Гемпель, заподозрив в нем не то бродягу, не то бунтаря, продержал его в"кутузке".
С ним лично никаких встреч у меня не было. Я бы затруднился сказать, в каких литературных домах можно было его встретить. Скорее разве у Краевского, после печатания"Обломова"; но это относилось еще
к концу 50-х
годов.
Так я (больше
года) и отправлялся по нескольку раз в неделю
к цензору, неизменно по утрам, с одного
конца города на другой, из Малой Итальянской в какую-то линию Васильевского острова.
Тогда (то есть в самом
конце 1865
года) в Женеве уже поселился А.И.Герцен, но эмиграция (группировавшаяся около него) состояла больше из иностранцев. Молодая генерация русских изгнанников тогда еще не проживала в Женеве, и ее счеты с Герценом относятся
к позднейшей эпохе.
Необходимо было и продолжать роман"В путь-дорогу". Он занял еще два целых
года, 1863 и 1864, по две книги на
год, то есть по двадцати печатных листов ежегодно. Пришлось для выигрыша времени диктовать его и со второй половины 63-го
года, и
к концу 64-го. Такая быстрая работа возможна была потому, что материал весь сидел в моей голове и памяти: Казань и Дерпт с прибавкой романических эпизодов из студенческих
годов героя.
Когда я много
лет спустя просматривал эти статьи в"Библиотеке", я изумлялся тому, как мне удавалось проводить их сквозь тогдашнюю цензуру. И дух их принадлежал ему. Я ему в этом очень сочувствовал. С студенческих
лет я имел симпатии
к судьбам польской нации, а в
конце 60-х
годов в Париже стал учиться по-польски и занимался и языком и литературой поляков в несколько приемов, пока не начал свободно читать Мицкевича.
Драматическим писателем я уже приехал в Петербург и в первый же
год сделался фельетонистом. Но я не приступал до
конца 1861
года ни
к какой серьезной работе в повествовательном роде.
Живя почти что на самом Итальянском бульваре, в Rue Lepelletier, я испытал особого рода пресноту именно от бульваров. В первые дни и после венской привольной жизни было так подмывательно очутиться опять на этой вечно живой артерии столицы мира. Но тогда весенние сезоны совсем не бывали такие оживленные, как это начало входить в моду уже с 80-х
годов. В мае,
к концу его, сезон доживал и пробавлялся кое-чем для приезжих иностранцев, да и их не наезжало и на одну десятую столько, сколько теперь.