Неточные совпадения
Все, не исключая и самого кучера, опомнились и очнулись только тогда, когда на них наскакала коляска с шестериком коней и почти над головами их раздалися
крик сидевших в коляске дам, брань и угрозы чужого кучера: «Ах ты мошенник эдакой; ведь я тебе
кричал в голос: сворачивай, ворона, направо!
С
криком вырвался кто-то внизу из какой-то квартиры и не то что побежал, а точно упал вниз, по лестнице,
крича во всю глотку...
Не явилась тоже и одна тонная дама с своею «перезрелою девой», дочерью, которые хотя и проживали всего только недели с две в нумерах у Амалии Ивановны, но несколько уже раз жаловались на шум и
крик, подымавшийся из комнаты Мармеладовых, особенно когда покойник возвращался пьяный домой, о чем, конечно, стало уже известно Катерине Ивановне, через Амалию же Ивановну, когда та, бранясь с Катериной Ивановной и грозясь прогнать всю семью,
кричала во все горло, что они беспокоят «благородных жильцов, которых ноги не стоят».
— Все согласны! —
закричала толпа, и от
крику долго гремело все поле.
Он
кричал и махал рукою сильнее всех, но за стуком и
криками рабочих не было слышно его слов.
— Что вы, Михей Андреич,
кричите так? — сказали хозяйка и Анисья, выглянув из-за дверей. — Двое прохожих остановились, слушают, что за
крик…
Такой был
крик, что за душу
Хватил — чуть не упала я,
Так под ножом
кричат!
— Пустите меня, я сам! курточку разорвете! —
кричала несчастная жертва. Но эти
крики отчаяния еще более воодушевляли нас; мы помирали со смеху; зеленая курточка трещала на всех швах.
Они поворачивались, чтоб итти назад, как вдруг услыхали уже не громкий говор, а
крик. Левин, остановившись,
кричал, и доктор тоже горячился. Толпа собиралась вокруг них. Княгиня с Кити поспешно удалились, а полковник присоединился к толпе, чтоб узнать, в чём дело.
— Нет, это ужасно! Я умру, умру! Поди, поди! —
закричала она, и опять послышался тот же ни на что не похожий
крик.
Первое лицо, встретившее Анну дома, был сын. Он выскочил к ней по лестнице, несмотря на
крик гувернантки, и с отчаянным восторгом
кричал: «Мама, мама!» Добежав до нее, он повис ей на шее.
Степан Аркадьич вздохнул, отер лицо и тихими шагами пошел из комнаты. «Матвей говорит: образуется; но как? Я не вижу даже возможности. Ах, ах, какой ужас! И как тривиально она
кричала, — говорил он сам себе, вспоминая ее
крик и слова: подлец и любовница. — И, может быть, девушки слышали! Ужасно тривиально, ужасно». Степан Аркадьич постоял несколько секунд один, отер глаза, вздохнул и, выпрямив грудь, вышел из комнаты.
Работник впопыхах вбежал к нему с
криком: «Пожар! пожар!» — «Ну, чего же ты
кричишь? — спокойно сказал Овсяников.
Ваня услыхал его
крик, поглядел под лавку и
закричал Маше: «Беги, сгоришь!» Маша побежала в сени, но от дыма и от огня нельзя было пройти.
Самгин вспомнил наслаждение смелостью, испытанное им на встрече Нового года, и подумал, что, наверное, этот министр сейчас испытал такое же наслаждение. Затем вспомнил, как укротитель Парижской коммуны, генерал Галифе, встреченный в парламенте
криками: «Убийца!» — сказал, топнув ногой: «Убийца? Здесь!» Ой, как
закричали!
— Делают революцию, потом орут, негодяи, — защищай! —
кричал поручик; офицер подошел вплотную к нему и грозно высморкался, точно желая заглушить бешеный
крик.
«Вожди! — мысленно
крикнул Самгин, но так, что услышал
крик свой вне себя и даже оглянулся. — А — царь? Едва ли этот маленький человечек спокойно пьет чай…»
— Молчите! Или — уходите прочь, —
крикнула Лидия, убегая в кухню. Ее злой
крик заставил Варвару завыть голосом деревенской бабы, кликуши...
Тишину вдруг взорвали и уничтожили дружные рукоплескания,
крики, — особенно буйно
кричала молодежь с хор, а где-то близко густейший бас сказал, хвастаясь своей силой...
Глубже и крепче всего врезался в память образ дьякона. Самгин чувствовал себя оклеенным его речами, как смолой. Вот дьякон, стоя среди комнаты с гитарой в руках, говорит о Лютове, когда Лютов, вдруг свалившись на диван, — уснул, так отчаянно разинув рот, как будто он
кричал беззвучным и тем более страшным
криком...
На Варавку
кричала Мария Романовна, но сквозь ее сердитый
крик Клим слышал упрямый голос докторши...
Люди
кричат, их невнятные
крики образуют тоже как бы облако разнообразного шума, мерно прыгает солдатская маршевая песня, уныло тянется деревенская, металлически скрипят и повизгивают гармоники, стучат топоры, где-то учатся невидимые барабанщики, в трех десятках шагов от насыпи собралось толстое кольцо, в центре его двое пляшут, и хор отчаянно
кричит старинную песню...
— Уничтожай его! —
кричал Борис, и начинался любимейший момент игры: Варавку щекотали, он выл, взвизгивал, хохотал, его маленькие, острые глазки испуганно выкатывались, отрывая от себя детей одного за другим, он бросал их на диван, а они, снова наскакивая на него, тыкали пальцами ему в ребра, под колени. Клим никогда не участвовал в этой грубой и опасной игре, он стоял в стороне, смеялся и слышал густые
крики Глафиры...
— Хлеба! Хлеба! — гулко
кричали высокие голоса женщин. Иногда люди замедляли шаг, даже топтались на месте, преодолевая какие-то препятствия на пути своем, раздавался резкий свист,
крики...
— Н-нет, братья, — разрезал воздух высокий, несколько истерический
крик. Самгин ткнулся в спину Туробоева и, приподнявшись на пальцах ног, взглянул через его плечо, вперед, откуда
кричал высокий голос.
— Отец мой лоцманом был на Волге! —
крикнула она, и резкий
крик этот, должно быть, смутил ее, — она закрыла глаза и стала говорить быстро, невнятно.
Дронов
кричал, топал ногой, как лошадь, размахивал гранками. Самгину уже трудно было понять связи его слов, смысл
крика. Клим Иванович стоял по другую сторону стола и молчал, ожидая худшего. Но Дронов вдруг выкрикнул...
Алина тоже что-то
кричала, но голос ее заглушался визгом парня в лисьей шубе и
криками его товарищей. Парень в шубе, болтая головою, встряхивая наушниками шапки, визжал...
Она уже не шептала, голос ее звучал довольно громко и был насыщен гневным пафосом. Лицо ее жестоко исказилось, напомнив Климу колдунью с картинки из сказок Андерсена. Сухой блеск глаз горячо щекотал его лицо, ему показалось, что в ее взгляде горит чувство злое и мстительное. Он опустил голову, ожидая, что это странное существо в следующую минуту
закричит отчаянным
криком безумной докторши Сомовой...
Пред ним, одна за другой, мелькали, точно падая куда-то, полузабытые картины: полиция загоняет московских студентов в манеж, мужики и бабы срывают замок с двери хлебного «магазина», вот поднимают колокол на колокольню;
криками ура встречают голубовато-серого царя тысячи обывателей Москвы, так же встречают его в Нижнем Новгороде, тысяча людей всех сословий стоит на коленях пред Зимним дворцом, поет «Боже, царя храни»,
кричит ура.
Сотни рук встретили ее аплодисментами,
криками; стройная, гибкая, в коротенькой до колен юбке, она тоже что-то
кричала, смеялась, подмигивала в боковую ложу, солдат шаркал ногами, кланялся, посылал кому-то воздушные поцелуи, — пронзительно взвизгнув, женщина схватила его, и они, в профиль к публике, делая на сцене дугу, начали отчаянно плясать матчиш.
Получив желаемое, я ушел к себе, и только сел за стол писать, как вдруг слышу голос отца Аввакума, который, чистейшим русским языком,
кричит: «Нет ли здесь воды, нет ли здесь воды?» Сначала я не обратил внимания на этот
крик, но, вспомнив, что, кроме меня и натуралиста, в городе русских никого не было, я стал вслушиваться внимательнее.
Один
кричал: «Three and half»; потом «Half and four» — и так разнообразил
крик все время.
Когда я увидал волков, я вместе с пастухом побежал за ними, и мы стали
кричать. На наш
крик прибежали мужики с собаками.
Я шел по дороге и сзади себя услыхал
крик.
Кричал мальчик-пастух. Он бежал полем и на кого-то показывал.
Как ужаленный бегал он по городу и
кричал криком.
"Было чего испугаться глуповцам, — говорит по этому случаю летописец, — стоит перед ними человек роста невеликого, из себя не дородный, слов не говорит, а только
криком кричит".
Шепчу ему: «Да там, там она под окном, как же вы, говорю, не видели?» — «А ты ее приведи, а ты ее приведи!» — «Да боится, говорю,
крику испугалась, в куст спряталась, подите
крикните, говорю, сами из кабинета».
Что же до всех этих трактирных
криков во весь этот месяц, то мало ли раз
кричат дети али пьяные гуляки, выходя из кабаков и ссорясь друг с другом: „Я убью тебя“, но ведь не убивают же.
— Ах, Lise, не
кричи, главное — ты не
кричи. У меня от этого
крику… Что ж делать, коли ты сама корпию в другое место засунула… Я искала, искала… Я подозреваю, что ты это нарочно сделала.
В третьей камере слышались
крики и возня. Смотритель застучал и
закричал: «смирно»! Когда дверь отворили, опять все вытянулись у нар, кроме нескольких больных и двоих дерущихся, которые с изуродованными злобой лицами вцепились друг в друга, один за волосы, другой за бороду. Они только тогда пустили друг друга, когда надзиратель подбежал к ним. У одного был в кровь разбит нос, и текли сопли, слюни и кровь, которые он утирал рукавом кафтана; другой обирал вырванные из бороды волосы.
В это время из-за стены послышался взрыв брани, толкотня ударяющихся в стену, звон цепей, визг и
крики. Кого-то били, кто-то
кричал: «караул!»
— Черт, озорник! —
кричит девка, и с ее
криком послышится ворчанье какой-нибудь старой бабы.
На старом кладбище в сырые осенние ночи загорались синие огни, а в часовне сычи
кричали так пронзительно и звонко, что от
криков проклятой птицы даже у бесстрашного кузнеца сжималось сердце.
С
криками ура народ облепил коляску; все, что могло продраться, жало руку, целовало края плаща Гарибальди,
кричало: «Welcome!».
Ели они, как всегда по праздникам, утомительно долго, много, и казалось, что это не те люди, которые полчаса тому назад
кричали друг на друга, готовые драться, кипели в слезах и рыданиях. Как-то не верилось уже, что всё это они делали серьезно и что им трудно плакать. И слезы, и
крики их, и все взаимные мучения, вспыхивая часто, угасая быстро, становились привычны мне, всё меньше возбуждали меня, всё слабее трогали сердце.
И он опять принялся
кричать протяжно и громко: «А-та-та-ай, а-та-та-ай». Ему вторило эхо, словно кто перекликался в лесу, повторяя на разные голоса последний слог — «ай».
Крики уносились все дальше и дальше и замирали вдали.
Генерал
кричал в азарте, но так, что можно было подумать, что дело шло об одном, а
крик шел о другом.
На столе горел такой же железный ночник с сальною свечкой, как и в той комнате, а на кровати пищал крошечный ребенок, всего, может быть, трехнедельный, судя по
крику; его «переменяла», то есть перепеленывала, больная и бледная женщина, кажется, молодая, в сильном неглиже и, может быть, только что начинавшая вставать после родов; но ребенок не унимался и
кричал, в ожидании тощей груди.
Слышатся громкие
крики, задорная брань. Монахини ругаются, и, задыхаясь, неистово хохочет Серафима Ильинишна. Другие кто
кричит, кто голосит, кто визжит, кто выкликает, кто выпевает… Ни дать ни взять — шабаш на Лысой горе. Ни Матренушке, ни дворецкому с конторщиком, ни каптенармусу с фельдфебелем не унять через край расходившихся девок и баб. Не сразу могли понять Варенька с Дуней, что дело идет об Арарате. В источный голос вопит мать Илария, размахивая четками...