Неточные совпадения
В военное время
человек этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места,
украсть перед носом у самого неприятеля пушку, — это его бы дело.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к нему, Азамат, — ты добрый
человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что ты хочешь,
украду для тебя у отца лучшую его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая, как твоя, нипочем.
— Ага! родственное чувство заговорило, — спокойно промолвил Базаров. — Я заметил: оно очень упорно держится в
людях. От всего готов отказаться
человек, со всяким предрассудком расстанется; но сознаться, что, например, брат, который чужие платки
крадет, вор, — это свыше его сил. Да и в самом деле: мой брат, мой — и не гений… возможно ли это?
Знакомый помощник частного пристава жаловался мне: «Война только что началась, а уж говорят о воровстве: сейчас задержали
человека, который уверял публику, что ломают дом с разрешения начальства за то, что хозяин дома, интендант, сорок тысяч солдатских сапог
украл и немцам продал».
— А вот во время революции интересно было, новые гости приходили, такое, знаете, оживление. Один, совсем молодой
человек, замечательно плясал, просто — как в цирке. Но он какие-то деньги
украл, и пришла полиция арестовать его, тогда он выбежал на двор и — трах! Застрелился. Такой легкий был, ловкий.
— Установлено, что крестьяне села, возле коего потерпел крушение поезд, грабили вагоны, даже избили кондуктора, проломили череп ему, кочегару по морде попало, но ведь вагоны-то не могли они
украсть. Закатили их куда-то, к черту лешему. Семь
человек арестовано, из них — четыре бабы. Бабы, сударь мой, чрезвычайно обозлены событиями! Это, знаете, очень… Не радует, так сказать.
Стародум. Льстец есть тварь, которая не только о других, ниже о себе хорошего мнения не имеет. Все его стремление к тому, чтоб сперва ослепить ум у
человека, а потом делать из него, что ему надобно. Он ночной вор, который сперва свечу погасит, а потом
красть станет.
Дико́й. Что ж ты,
украдешь, что ли, у кого? Держите его! Этакой фальшивый мужичонка! С этим народом какому надо быть
человеку? Я уж не знаю. (Обращаясь к народу.) Да вы, проклятые, хоть кого в грех введете! Вот не хотел нынче сердиться, а он, как нарочно, рассердил-таки. Чтоб ему провалиться! (Сердито.) Перестал, что ль, дождик-то?
Мужик сказал, что у него
украли козу. Второй вор сказал: «Я видел твою козу: вот сейчас только в этот лес пробежал
человек с козою. Его можно поймать».
Человек сказал: «Я боюсь воды и не умею плавать, но я дам 20 золотых тому, кто достанет мешок». Мужик обрадовался и подумал: «Мне бог дал счастье за то, что у меня
украли козу и осла». Он разделся, полез в воду, но мешка с золотом не нашел; а когда он вылез из воды, его платья уже не было.
— С ума спятили вы, хлопцы! Где видано, чтобы
человек сам у себя
крал что-нибудь?
— Вязать его! это тот самый, который
украл у доброго
человека кобылу!
Тут влюбится
человек в какую-нибудь красоту, в тело женское, или даже только в часть одну тела женского (это сладострастник может понять), то и отдаст за нее собственных детей, продаст отца и мать, Россию и отечество; будучи честен, пойдет и
украдет; будучи кроток — зарежет, будучи верен — изменит.
«Пусть уж лучше я пред тем, убитым и ограбленным, убийцей и вором выйду и пред всеми
людьми, и в Сибирь пойду, чем если Катя вправе будет сказать, что я ей изменил, и у нее же деньги
украл, и на ее же деньги с Грушенькой убежал добродетельную жизнь начинать!
Он знал наверно, что будет в своем роде деятелем, но Алешу, который был к нему очень привязан, мучило то, что его друг Ракитин бесчестен и решительно не сознает того сам, напротив, зная про себя, что он не
украдет денег со стола, окончательно считал себя
человеком высшей честности.
— Можно ведь, бабушка, погибнуть и по чужой вине, — возражал Райский, желая проследить за развитием ее житейских понятий, — есть между
людей вражда, страсти. Чем виноват
человек, когда ему подставляют ногу, опутывают его интригой,
крадут, убивают!.. Мало ли что!
Исправник позвал солдат, велел связать и вести его на телегу. Когда его с связанными ногами взвалили на телегу, Аксенов перекрестился и заплакал. У Аксенова обобрали вещи и деньги, отослали его в ближний город, в острог. Послали во Владимир узнать, какой
человек был Аксенов, и все купцы и жители владимирские показали, что Аксенов смолоду пил и гулял, но был
человек хороший. Тогда его стали судить. Судили его за то, что он убил рязанского купца и
украл 20000 денег.
Второй «знаменитый» путешественник был тоже в некотором смысле «Промифей наших дней», только что он свет
крал не у Юпитера, а у
людей.
Вот в самое-то успленье были мы в питейном, ну, и крупно поговорили с суседским крестьянином — такой безобразный
человек, наш лес
крадет.
Они спокойно пели песни и
крали кур, но вдруг губернатор получил высочайшее повеление, буде найдутся цыгане беспаспортные (ни у одного цыгана никогда не бывало паспорта, и это очень хорошо знали и Николай, и его
люди), то дать им такой-то срок, чтоб они приписались там, где их застанет указ, к сельским, городским обществам.
Иду я домой во слезах — вдруг встречу мне этот
человек, да и говорит, подлец: «Я, говорит, добрый, судьбе мешать не стану, только ты, Акулина Ивановна, дай мне за это полсотни рублей!» А у меня денег нет, я их не любила, не копила, вот я, сдуру, и скажи ему: «Нет у меня денег и не дам!» — «Ты, говорит, обещай!» — «Как это — обещать, а где я их после-то возьму?» — «Ну, говорит, али трудно у богатого мужа
украсть?» Мне бы, дурехе, поговорить с ним, задержать его, а я плюнула в рожу-то ему да и пошла себе!
Гольд стал говорить о том, что тигру дано в тайге много корма и запрещено нападать на
человека. Этот тигр следил кабанов, но по пути увидел
людей, напал на наш бивак и
украл собаку.
— Его шибко хитрый
люди, — сказал Дерсу. — Надо его гоняй, а то скоро весь мед кушай. — Сказав это, он крикнул: — Тебе какой
люди, тебе как чужой мед карабчи [т. е.
украл.]!
В прежнее время на каторге служили по преимуществу
люди нечистоплотные, небрезгливые, тяжелые, которым было всё равно, где ни служить, лишь бы есть, пить, спать да играть в карты; порядочные же
люди шли сюда по нужде и потом бросали службу при первой возможности, или спивались, сходили с ума, убивали себя, или же мало-помалу обстановка затягивала их в свою грязь, подобно спруту-осьминогу, и они тоже начинали
красть, жестоко сечь…
Тот еврей, у которого
украли на Сахалине 56 тысяч, был прислан за фальшивые бумажки; он уже отбыл сроки и гуляет по Александровску в шляпе, пальто и с золотою цепочкой; с чиновниками и надзирателями он всегда говорит вполголоса, полушёпотом, и благодаря, между прочим, доносу этого гнусного
человека был арестован и закован в кандалы многосемейный крестьянин, тоже еврей, который был осужден когда-то военным судом «за бунт» в бессрочную каторгу, но на пути через Сибирь в его статейном списке посредством подлога срок наказания был сокращен до 4 лет.
Князь, позвольте вас спросить, как вы думаете, мне вот всё кажется, что на свете гораздо больше воров, чем неворов, и что нет даже такого самого честного
человека, который бы хоть раз в жизни чего-нибудь не
украл.
Тихоней горожане прозвали Степана Алексеича и открыто говаривали, что
украсть у тихони и Бог не взыщет, и
люди не осудят — тащи со двора, что кому полюбилось да под руку попало.
«Что стоит такой ведьме над
человеком пагубу стрясти, — толковали келейницы, — коли месяц с неба
красть умеет, а солнышко круторогим месяцем ставить».
…вал эту страницу, чтобы никто не прочитал позорного описания того, как
человек с дипломом бежал воровски и трусливо и
крал свой собственный костюм.
«Чем доказать, что я — не вор? Разве это теперь возможно? Уехать в Америку? Ну что ж этим докажешь? Версилов первый поверит, что я
украл! „Идея“? Какая „идея“? Что теперь „идея“? Через пятьдесят лет, через сто лет я буду идти, и всегда найдется
человек, который скажет, указывая на меня: „Вот это — вор“. Он начал с того „свою идею“, что
украл деньги с рулетки…»
Злая волшебница прогневалась на моего родителя покойного, короля славного и могучего,
украла меня, еще малолетнего, и сатанинским колдовством своим, силой нечистою, оборотила меня в чудище страшное и наложила таковое заклятие, чтобы жить мне в таковом виде безобразном, противном и страшном для всякого
человека, для всякой твари божией, пока найдется красная девица, какого бы роду и званья ни была она, и полюбит меня в образе страшилища и пожелает быть моей женой законною, и тогда колдовство все покончится, и стану я опять попрежнему
человеком молодым и пригожиим; и жил я таковым страшилищем и пугалом ровно тридцать лет, и залучал я в мой дворец заколдованный одиннадцать девиц красныих, а ты была двенадцатая.
— Так-с; они ни больше ни меньше, как выдали студента Богатырева, которого увезли в Петербург в крепость; передавали все, что слышали на сходках и в домах, и, наконец, Розанов
украл, да-с,
украл у меня вещи, которые, вероятно, сведут меня, Персиянцева и еще кого-нибудь в каторжную работу. Но тут дело не о нас. Мы
люди, давно обреченные на гибель, а он убил этим все дело.
— Зачем обокрасть, — спокойно отвечал Николай Ильич, — умные
люди не
крадут, дураки
крадут, Николай Леопольдович,
крадут и попадаются; а умные
люди не попадаются, значит не
крадут.
Закон же и норма знают элементарные и нетрагические случаи жизни — не следует убивать,
красть, развратничать и т. п., и это одинаково для всех
людей.
Был потом слух, что Лямшин
украл эту пиеску у одного талантливого и скромного молодого
человека, знакомого ему проезжего, который так и остался в неизвестности; но это в сторону.
— Да в чем же я могу признать себя виновным? — певуче и неторопливо, как всегда, заговорил хохол, пожав плечами. — Я не убил, не
украл, я просто не согласен с таким порядком жизни, в котором
люди принуждены грабить и убивать друг друга…
Вслед за родителями и мне представлялось совершенно бесспорным: кто в бога не верит, у того, конечно, никакой нравственности быть не может, и тогда обязательно
человек должен начать развратничать,
красть, убивать, делать всякие пакости.
Не мог я к нему подойти, не мог заговорить таким языком, чтоб он хотя бы понял, о чем я говорю. Я стал рассказывать, что
люди, которые на земле жили праведно, которые не убивали, не
крали, не блудили, попадут в рай, — там будет так хорошо, что мы себе здесь даже и представить не можем.
— Стало быть, и с причиной бить нельзя? Ну, ладно, это я у себя в трубе помелом запишу. А то, призывает меня намеднись:"Ты, говорит, у купца Бархатникова жилетку
украл?" — Нет, говорю, я отроду не воровал."Ах! так ты еще запираться!"И начал он меня чесать. Причесывал-причесывал, инда слезы у меня градом полились. Только, на мое счастье, в это самое время старший городовой
человека привел:"Вот он — вор, говорит, и жилетку в кабаке сбыть хотел…"Так вот каким нашего брата судом судят!
Он
украл капитал у дочери своего барина, оставив ее с мужем почти без средств, вследствие чего, быть может, Дубянский попытался игрой составить себе состояние, но, как всегда бывает с игроками, игра, обогатив его вначале, в конце концов погубила его жену, самого его и сделала то, что его дочь принуждена была жить в чужих
людях.
— Князь, как я вам докладывал, изволил приказать
украсть, раньше чем его окрестят, чтобы, значит, он его фамилию не носил… Наша холопская доля — что приказано, то и делать надо… князь-то у нас строг, да и
человек сильный… У самой государыни на отличке… Только так украсть-то несподручно… княгиня тоже молчать не станет… и тоже управу найдет… так оно и выходит по пословице: «Паны дерутся, а у холопов чубы трясутся».
«Что вы, бродяги, шатаетесь по свету, соблазняете народ,
крадете милостыню бедных
людей, убирайтесь отсюда!» — и не отворит нам.
Только шатаетесь по свету, соблазняете
людей,
крадете милостыню.
— Я этого
человека, ваше превосходительство, знаю и уверен по крайней мере в том, что он не будет
красть ни казенных свечей, ни бумаги.
— Вот видите, сами же вы говорите: швырнет;следовательно, считаете его
человеком честным, а поэтому и можете быть совершенно уверены, что он не
крал ваших денег. А если так, почему бы вам не пойти к нему и не объявить прямо, что считаете свой иск незаконным? Это было бы благородно, и Ихменев, может быть, не затруднился бы тогда взять своиденьги.
Он был приятно не похож на
людей, среди которых я жил; я почувствовал, что он вполне уверен в моей готовности
украсть, и согласился подать ему калоши в форточку окна.
Когда я услышал, как мой приказчик внушает этому жалкому
человеку научить меня
украсть псалтырь, — я испугался. Было ясно, что мой приказчик знает, как я добр за его счет, и что приказчик соседа рассказал ему про икону.
Вот ежели бы я мог сделаться казаком, Лукашкой,
красть табуны, напиваться чихирю, заливаться песнями, убивать
людей и пьяным влезать к ней в окно на ночку, без мысли о том, кто я и зачем я?
Лукашка забежал домой, соскочил с коня и отдал его матери, наказав пустить его в казачий табун; сам же он в ту же ночь должен был вернуться на кордон. Немая взялась свести коня и знаками показывала, что она как увидит
человека, который подарил лошадь, так и поклонится ему в ноги. Старуха только покачала головой на рассказ сына и в душе порешила, что Лукашка
украл лошадь, и потому приказала немой вести коня в табун еще до света.
— И я говорю: ты, Лукаша, не шали! Ну, молодой
человек, известно, куражится. Да ведь на всё время есть. Ну, отбил,
украл, абрека убил, молодец! Ну и смирно бы пожил. А то уж вовсе скверно.