Неточные совпадения
— Да вот поди ты! — сказал Костя. — И Гаврила баил, что голосок, мол, у ней такой тоненький, жалобный,
как у
жабы.
Говорил он, рассказывал, ровно маслом размазывал,
как стояли они в Полтаве, в городе хохлацком, стоит город на горе, ровно пава, а весь в грязи, ровно
жаба, а хохлы в том городу́ народ христианский, в одного с нами Бога веруют, а все-таки не баба их породила, а индюшка высидела — из каждого яйца по семи хохлов.
Рыбушкин (почти засыпает). Ну да… дда! и убью! ну что ж, и убью! У меня, брат Сашка, в желудке
жаба, а в сердце рана… и все от него… от этого титулярного советника… так вот и сосет, так и сосет… А ты на нее не смотри… чаще бей… чтоб помнила, каков муж есть… а мне… из службы меня выгнали… а я, ваше высоко… ваше высокопревосходительство… ишь длинный
какой — ей-богу, не виноват… это она все… все Палашка!.. ведьма ты! ч-ч-ч-е-орт! (Засыпает; Дернов уводит его.)
Дернов. Что ж мне, Марья Гавриловна, делать, когда папенька просят; ведь они ваши родители. «Ты, говорит, сегодня пятьдесят целковых получил, а меня, говорит, от самого, то есть, рожденья жажда измучила, словно
жаба у меня там в желудке сидит. Только и уморишь ее, проклятую,
как полштофика сквозь пропустишь». Что ж мне делать-то-с? Ведь я не сам собою, я
как есть в своем виде-с.
— Я не обернулся, хотя чувствовал… Слышал удар… Иду себе, спокойно,
как будто
жабу пнул ногой. Встал на работу, кричат: «Исая убили!» Не верилось. Но рука заныла, — неловко мне владеть ею, — не больно, но
как будто короче стала она…
— Но
как же это так? Ведь это же чудовищно!.. Это чудовищно, господа, — повторил он, обращаясь к
жабам в террарии, но
жабы спали и ничего ему не ответили.
Вскоре после этого он еще один раз не явился, и,
как нарочно, в субботу, когда игра продолжалась дольше обыкновенного, и все опять с удивлением узнали, что он давно страдает грудной
жабой и что в субботу у него был сильный припадок болезни.
— А
как же иначе… У князя были последние года припадки удушья. Я сам не раз присутствовал при переносимых им страданиях. Я несколько смыслю в медицине. Это грудная
жаба, которая производит моментально разрыв сердца. Я не считал себя вправе говорит это ни вашему отцу, ни вам, когда князь сделал предложение, так
как это была лишь моя догадка, которая, к несчастью, так сравнительно скоро оправдалась. Для вас это, впрочем, повторяю, счастье.
А внизу, между корнями куста, на сырой земле,
как будто прилипнув к ней плоским брюхом, сидела довольно жирная старая
жаба, которая проохотилась целую ночь за червяками и мошками и под утро уселась отдыхать от трудов, выбрав местечко потенистее и посырее.
Как она была не похожа на хрипение
жабы!
И бедное создание с ужасом увидело,
как скверные липкие лапы цепляются за ветви куста, на котором она росла. Однако
жабе лезть было трудно: ее плоское тело могло свободно ползать и прыгать только по ровному месту. После каждого усилия она глядела вверх, где качался цветок, и роза замирала.
И, схватив ветку, она сильно тряхнула ее:
жаба свалилась на землю и шлепнулась брюхом. В ярости она было прыгнула на девушку, но не могла подскочить выше края платья и тотчас далеко отлетела, отброшенная носком башмака. Она не посмела попробовать еще раз и только издали видела,
как девушка осторожно срезала цветок и понесла его в комнату.
Роза содрогнулась. Зачем она была прикреплена к своему стебельку? Вольные птички, щебетавшие вокруг нее, перепрыгивали и перелетали с ветки на ветку; иногда они уносились куда-то далеко, куда — не знала роза. Бабочки тоже были свободны.
Как она завидовала им! Будь она такою,
как они, она вспорхнула бы и улетела от злых глаз, преследовавших ее своим пристальным взглядом. Роза не знала, что
жабы подстерегают иногда и бабочек.
— Я тебя слопаю! — повторила
жаба, стараясь говорить
как можно нежнее, что выходило еще ужаснее, и переползла поближе к розе.
Наступил вечер; нужно было подумать об ужине, и раненая
жаба поплелась подстерегать неосторожных насекомых. Злость не помешала ей набить себе живот,
как всегда; ее царапины были не очень опасны, и она решилась, отдохнув, снова добираться до привлекавшего ее и ненавистного ей цветка.
Журавка махнул рукой и потащил за двери свою синьору; а Анна Михайловна, проводив гостей, вошла в комнату Долинского, села у его стола, придвинула к себе его большую фотографию и сидела
как окаменелая, не замечая,
как белобрюхой, холодной
жабой проползла над угрюмыми, каменными массами столицы бесстыдно наглая, петербургская летняя ночь.
Серебряков. Говорят, у Тургенева от подагры сделалась грудная
жаба. Боюсь,
как бы у меня не было. Проклятая, отвратительная старость. Черт бы ее побрал. Когда я постарел, я стал себе противен. Да и вам всем, должно быть, противно на меня смотреть.
— Нина! Нина! — кричала она. — Скорее, скорее,
жаба тебя хватилась. По всему классу мечется,
как разъяренная фурия: «Где Израэл? Куда она сбежала?».
— Вот прелесть! Вот ангел! Божественная!
Какие счастливицы эти седьмушки! Если бы она была у нас — вместо «финки» или «
жабы»! Весь класс обожал бы ее! Я ничего не видела до сих пор лучшего в наших стенах: ты и она! Она и ты! О,
как я люблю вас обеих!
В других формулах в эпическую часть переносится человек
как объект совершающегося действия, например — заговоре от
жабы: «У горыди Русалими на рике Ирдани стаить древа купарес; на том древе сядить птица арёл, шипить и тирибить кахтями и нахтями, и пад щиками, и пад зябрами у раба божия
жабу».
Для него заговор — не рецепт, а заповедь, не догматический, и положительный совет врача, проповедника, священника, а таинственное указание самой природы
как поступать, чтобы достигнуть цели; это желание достигать не так назойливо, серо и торопливо,
как наше желание вылечиться от зубной боли, от
жабы, от ячменя; для простого человека оно торжественно, ярко и очистительно; это — обрядовое желание; для нас — болезнь и всякая житейская практика играют служебную роль; для простой души священны — и самый процесс лечения, и заботы об урожае, и о печении хлеба, и о рыбной ловле.
— Замолчите, наконец! Что вы сидите тут,
как две
жабы, и отравляете воздух своими дыханиями? Довольно!
Достается и университету, и студентам, и литературе, и театру; воздух от злословия становится гуще, душнее, и отравляют его своими дыханиями уже не две
жабы,
как зимою, а целых три.
Я люблю родину.
Я очень люблю родину!
Хоть есть в ней грусти ивовая ржавь.
Приятны мне свиней испачканные морды
И в тишине ночной звенящий голос
жаб.
Я нежно болен вспоминаньем детства,
Апрельских вечеров мне снится хмарь и сырь.
Как будто бы на корточки погреться
Присел наш клён перед костром зари.
О, сколько я на нём яиц из гнёзд вороньих,
Карабкаясь по сучьям, воровал!
Все тот же ль он теперь, с верхушкою зелёной?
По-прежнему ль крепка его кора?
Все молодшие люди подтверждали мне, что между дедушкою Ильею и «водяным дедкой» действительно существовали описанные отношения, но только они держались вовсе не на том, что водяной Илью любил, а на том, что дедушка Илья,
как настоящий, заправский мельник, знал настоящее, заправское мельницкое слово, которому водяной и все его чертенята повиновались так же беспрекословно,
как ужи и
жабы, жившие под скрынями и на плотине.
Лягушки заливались теперь со всех сторон. Казалось, что весь воздух дрожал от их страстных, звенящих криков, которым вторили глухие, более редкие, протяжные стоны больших
жаб. Небо из зеленого сделалось темно-синим, и луна сияла на нем,
как кривое лезвие серебряной алебарды. Заря погасла. Только у того берега, в чистой речной заводи, рдели длинные кровавые полосы.
Что-то зловещее горело широким и красным огнем, и в дыму копошились чудовищные уродцы-дети с головами взрослых убийц. Они прыгали легко и подвижно,
как играющие козлята, и дышали тяжело, словно больные. Их рты походили на пасти
жаб или лягушек и раскрывались судорожно и широко; за прозрачною кожей их голых тел угрюмо бежала красная кровь — и они убивали друг друга, играя. Они были страшнее всего, что я видел, потому что они были маленькие и могли проникнуть всюду.
— Ты прав, сын паука и
жабы; да, с той поры,
как дворяне пали, — людей нет! Есть только купцы… и я их не-на-вижу!
— Ну и — глуп! — решал ротмистр. — Когда в голове заведутся насекомые — это беспокойно, но если в нее заползут еще и мысли —
как же ты будешь жить, старая
жаба?
Вообще знакомые не любили Рашевича, чуждались его и,
как было известно ему, рассказывали про него, будто он разговорами вогнал в гроб свою жену, и называли его за глаза ненавистником и
жабой.
—
Жаба! — повторила,
как эхо, младшая. —
Жаба!
Волк приостановил бег, неловко,
как больной
жабой, повернул свою лобастую голову к собакам, и также мягко переваливаясь прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку.