Неточные совпадения
Разговоры их начали ему
казаться как-то поверхностными; живое, ловкое обращенье, потрепки по колену и прочие развязности начали ему
казаться уже чересчур прямыми и
открытыми.
— Губка-то опять, как и тогда, вздрагивает, — пробормотал как бы даже с участием Порфирий Петрович. — Вы меня, Родион Романыч,
кажется, не так поняли-с, — прибавил он, несколько помолчав, — оттого так и изумились. Я именно пришел с тем, чтоб уже все сказать и дело повести на
открытую.
— Поздно, поздно, уж поздно, — прошептала она с улыбкой. Она долго лежала неподвижно с
открытыми глазами, блеск которых, ей
казалось, она сама в темноте видела.
— Я нынче зимой должен был,
кажется, обедать с вами, — сказал он, улыбаясь своею простою и
открытою улыбкой, — но вы неожиданно уехали в деревню.
Самгин видел возбужденные лица с
открытыми ртами, но возбуждение
казалось ему не гневным, а веселым и озорниковатым.
С этого момента Самгину стало
казаться, что у всех запасных
открытые рты и лица людей, которые задыхаются. От ветра, пыли, бабьего воя, пьяных песен и непрерывной, бессмысленной ругани кружилась голова. Он вошел на паперть церкви; на ступенях торчали какие-то однообразно-спокойные люди и среди них старичок с медалью на шее, тот, который сидел в купе вместе с Климом.
—
Кажется, опять каплет из крана, — перебивал сам себя Польдишок, косвенными шагами устремляясь в угол, где, укрепив кран, возвращался с
открытым, светлым лицом.
Ну, так вот я в дороге. Как же, спросите вы, после тропиков
показались мне морозы? А ничего. Сижу в своей
открытой повозке, как в комнате; а прежде боялся, думал, что в 30˚ не проедешь тридцати верст; теперь узнал, что проедешь лучше при 30˚ и скорее, потому что ямщики мчат что есть мочи; у них зябнут руки и ноги, зяб бы и нос, но они надевают на шею боа.
Такими жалкими
показались Нехлюдову те сапожники, которых он увидал работающих в окне одного подвала; такие же были худые, бледные, растрепанные прачки, худыми оголенными руками гладившие перед
открытыми окнами, из которых валил мыльный пар.
Иногда он
кажется так счастлив, глаза горят, и наблюдатель только что предположит в нем
открытый характер, сообщительность и даже болтливость, как через час, через два, взглянув на него, поразится бледностью его лица, каким-то внутренним и,
кажется, неисцелимым страданием, как будто он отроду не улыбнулся.
Долинный лес иногда бывает так густ, что сквозь ветки его совершенно не видно неба. Внизу всегда царит полумрак, всегда прохладно и сыро. Утренний рассвет и вечерние сумерки в лесу и в местах
открытых не совпадают по времени. Чуть только тучка закроет солнце, лес сразу становится угрюмым, и погода
кажется пасмурной. Зато в ясный день освещенные солнцем стволы деревьев, ярко-зеленая листва, блестящая хвоя, цветы, мох и пестрые лишайники принимают декоративный вид.
Я удивлялся, как легко они были одеты: с
открытой грудью, без рукавиц и без головного убора, они работали и,
казалось, нимало не страдали от стужи.
Император французов в это время,
кажется, забыл, что, сверх
открытых рынков, не мешает иметь покрытый дом и что жизнь на Тверской площади средь неприятельских солдат не из самых приятных.
Следующие два дня были дождливые, в особенности последний. Лежа на кане, я нежился под одеялом. Вечером перед сном тазы последний раз вынули жар из печей и положили его посредине фанзы в котел с золой. Ночью я проснулся от сильного шума. На дворе неистовствовала буря, дождь хлестал по окнам. Я совершенно забыл, где мы находимся; мне
казалось, что я сплю в лесу, около костра, под
открытым небом. Сквозь темноту я чуть-чуть увидел свет потухающих углей и испугался.
Но мне
кажется, что станцию следует устроить не в Корсаковском посту,
открытом для восточных ветров, а в каком-нибудь более центральном пункте округа, наприм<ер>, в селении Владимировке.
Вернулся Платонов с Пашей. На Пашу жалко и противно было смотреть. Лицо у нее было бледно, с синим отечным отливом, мутные полузакрытые глаза улыбались слабой, идиотской улыбкой,
открытые губы
казались похожими на две растрепанные красные мокрые тряпки, и шла она какой-то робкой, неуверенной походкой, точно делая одной ногой большой шаг, а другой — маленький. Она послушно подошла к дивану и послушно улеглась головой на подушку, не переставая слабо и безумно улыбаться. Издали было видно, что ей холодно.
Михайло Данилыч был из себя красив, легкие рябины не безобразили его лица; взгляд был веселый,
открытый, умный. Но как невзрачен
показался он Насте, когда она перевела взор свой на Алексея!
Девочка широко
открытыми, неподвижными глазами смотрела в дверь и продолжала быстро скрипеть зубами; у нее все во рту трещало, как будто она торопливо разгрызала карамель; это был ужасный звук; мне
казалось, что она в крошки разгрызла свои собственные зубы и рот ее полон кашицы из раздробленных зубов…
Я говорил совершенно искренно, — она
показалась мне суховато — надменной, и в ней не было того
открытого веселья, которое теперь так нравилось мне в городнической дочке. Я сказал ей это.
Мне
показалось, что наш двор при лунном свете очень странный и что в
открытую дверь со двора непременно войдет «вор».
Я спускался с лестницы. Лестница была парадная, вся
открытая, и сверху меня можно было видеть всего, пока я спускался по красному ковру. Все три лакея вышли и стали наверху над перилами. Я, конечно, решился молчать: браниться с лакеями было невозможно. Я сошел всю лестницу, не прибавляя шагу и даже,
кажется, замедлив шаг.
Те же глаза, как и у брата, были у него
открытее и светлее, что особенно
казалось оттого, что они часто покрывались легкой влагой.
Куля подошел к другому страдальцу. Этот лежал с
открытою головою и,
казалось, не дышал вовсе.
Я взглянул на вышку трактира. Там, в
открытом окне, стояла длинная фигура и махала платком в нашу сторону. Из-за нее выглядывало действительно нечто похожее на попа. Длинная фигура
показалась мне как будто знакомою.
«Я не спускал глаз с государя, — говорил адъютант Багратиона Давыдов, — мне
казалось, что он прикрывал искусственным спокойствием и даже иногда веселостью духа различные чувства, его обуревавшие и невольно обнаруживавшиеся в ангельском взгляде и на его
открытом, высоком челе».
— А? Что? Вы,
кажется, сказали «всё равно»? — затрещал Петр Степанович (Николай Всеволодович вовсе ничего не говорил). — Конечно, конечно; уверяю вас, что я вовсе не для того, чтобы вас товариществом компрометировать. А знаете, вы ужасно сегодня вскидчивы; я к вам прибежал с
открытою и веселою душой, а вы каждое мое словцо в лыко ставите; уверяю же вас, что сегодня ни о чем щекотливом не заговорю, слово даю, и на все ваши условия заранее согласен!
П.И. Шаблыкин, состоявший тогда чиновником особых поручений при генерал-губернаторе, покровительствовал своему арендатору типографии,
открытой им,
кажется, на имя жены, которая не касалась дела, а распоряжался всем сам В.Н. Бестужев.
Очень глубокий старик, всегда в сером халате с голубыми отворотами, с
открытою волосатою грудью; длинная рыжевато-седая борода, на выцветших глазах большие очки с огромною силою преломления, так что глаза за нами всегда
казались смещенными. Быстрый, живой, умный, очень образованный. С давящимся хохотом, — как будто его душат, а он в это время хохочет.
Дом,
казалось, необитаем. По крайней мере с переднего фасада пять его окон были закрыты ставнями и заложены болтами,
открытыми оставались лишь окна, выходившие в большой двор и тенистый обширный сад позади двора.
— Это вот, милушка, по-вашему, по-нынешнему, пустяки; а в старину у наших предков девицы даже с
открытым лицом не
показывались мужчинам.
Открытая дверь подергивалась от ветра на железном крючке, дорожки были сыры и грязны; старые березы с оголенными белыми ветвями, кусты и трава, крапива, смородина, бузина с вывернутыми бледной стороной листьями бились на одном месте и,
казалось, хотели оторваться от корней; из липовой аллеи, вертясь и обгоняя друг друга, летели желтые круглые листья и, промокая, ложились на мокрую дорогу и на мокрую темно-зеленую отаву луга.
Я, конечно, его не знаю, но
кажется, что это
открытая, честная и добрая душа.
Как-то раз под вечер на аллее, ведущей к дому,
показался запряженный парой лошадей
открытый тарантасик из тех, в которых выезжают на ближайшую станцию железной дороги серединские крестьяне, занимающиеся извозом.
Он уже собирался лечь близ дороги, под каким-нибудь кустом и переночевать под
открытым небом, как вдруг впереди стало
показываться зарево от городских фонарей.
Заметим только, что то злобно-ядовитое выражение лица, которое преобладало у него в театре в присутствии его соперника Савина, совсем отсутствовало теперь и,
казалось, даже ему не было совершенно места на этом добродушном,
открытом лице.
На бедную Флору смотрели жадно и со вниманием, и она, доселе по общему признанию считавшаяся некрасивою, к удивлению, не только никому отнюдь не
казалась дурною, но напротив, кроткое, бледное, с легким золотистым подцветом лицо ее и ее черные, глубокие глаза, направленные на одну точку
открытых врат алтаря, были найдены даже прекрасными.
Стеклянно-открытые глаза с низко остановившимися зрачками смотрели вверх,
казалось, мимо всего.
Его остроконечная голова, схожая с грушей,
казалась еще острее от старинной прически, которую он носил в виде возвышавшегося, словно петуший гребешок, кока над большим
открытым лбом.
— Ты сойдись с Лопатиным, Володя… Он,
кажется, прекрасный молодой человек… В нем что-то прямое и
открытое, — говорила сыну мать, когда, посидев в кают-компании, они вышли все наверх и уединились на юте, у самой кормы, а юный мичман, не желая мешать семейному разговору, деликатно удалился и уже весело болтал с какой-то молоденькой барышней…
Казалось бы, ничего этого не могло быть, так как, принимая в соображение туман, курс «Коршуна» был проложен среди
открытого моря, в благоразумном отдалении от опасных мест, но кто его знает это течение: не снесло ли оно в сторону?
Для графа Петра Игнатьевича, не говоря уже о князе Луговом, день, проведенный в Зиновьеве,
показался часом. Освоившаяся быстро с другом своего жениха, княжна была обворожительно любезна, оживлена и остроумна. Она рассказывала приезжему петербуржцу о деревенском житье-бытье, в лицах представляла провинциальных кавалеров и заставляла своих собеседников хохотать до упаду. Их свежие молодые голоса и раскатистый смех доносились в
открытые окна княжеского дома и радовали материнский слух княгини Вассы Семеновны.
Лицо ее было спокойно, поза непринужденная, и она могла
показаться спящей, если бы не широко
открытые, когда-то, при жизни, прекрасные, а теперь остановившиеся, черные как уголь глаза, в которых отразился весь ужас предсмертной агонии.
— Ты — не очень верь! Я знаю — хорошего хочется, да — немногим! И ежели придёт оно некому будет встретить его с
открытой душой, некому; никто ведь не знает, какое у хорошего лицо, придёт — не поймут, испугаются, гнать будут, — новое-де пришло, а новое опасным
кажется, не любят его! Я это знаю, Любочка!
Долго не мог заснуть Матвей, слушая крики, топот ног и звон посуды. Издали звуки струн
казались печальными. В
открытое окно заглядывали тени, вливался тихий шелест, потом стал слышен невнятный ропот, как будто ворчали две собаки, большая и маленькая.
Все замолчали, нацелясь на него глазами,
казалось, никто не дышит; Кожемякин оглянул их напряжённые лица, блеснули зубы,
открытые улыбками, только лицо Машеньки нахмурилось, да Марфа прикрыла голубые глаза, точно засыпая.
Хозяйка сидела и не трогалась. Она в это время только вспомнила, как неуместен должен
показаться гостям стоящий на окне цветок и, при всем своем замешательстве, соображала, как бы ловчее сбросить его за
открытое окошко? Мысль эта так ее занимала, что она даже не вслушалась в первый вопрос, с которым отнесся к ней один из ее новоприезжих гостей, что ей и придало вид особы, непритворно занятой чтением до самозабвения.
Минута была самая решительная: она ждала своего героя, и он явился. Шубы, которыми был закрыт всеми позабытый Ахилла, зашевелясь, слетели на пол, а сам он, босой, в узком и куцем солдатском белье, потрошил того, кто так недавно
казался чертом и за кого поднялась вся эта история, принявшая вид настоящего
открытого бунта.
Когда на другой день утром она в своем родном городе ехала с вокзала домой, то улицы
казались ей пустынными, безлюдными, снег серым, а дома маленькими, точно кто приплюснул их. Встретилась ей процессия: несли покойника в
открытом гробе, с хоругвями.
Она была очень худа и некрасива, с длинным носом, и лицо у нее всегда было утомленное, замученное, и
казалось, что ей стоило больших усилий, чтобы держать глаза
открытыми и не упасть.
«Оно, оно, так!» говорил он себе, с восторгом, меряя все прежние убеждения, все явления жизни на вновь
открытую, ему
казалось, совершенно новую истину.