Неточные совпадения
Ведь это
история, понимаете ли:
история, сконапель истоар, [Сконапель истоар (от фр. се qu’on appele histoire) — что называется,
история.] — говорила гостья с выражением
почти отчаяния и совершенно умоляющим голосом.
Посмотрите, вот нас двое умных людей; мы знаем заранее, что обо всем можно спорить до бесконечности, и потому не спорим; мы знаем
почти все сокровенные мысли друг друга; одно слово — для нас целая
история; видим зерно каждого нашего чувства сквозь тройную оболочку.
— Это все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой
истории, — и совсем это не так было! Это было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать свою личность. К тому же я никому не позволю с собой насилия… По принципу. Потому это уж
почти деспотизм. Что ж мне было: так и стоять перед ней? Я ее только отпихнул.
Там, слышно, бывший студент на большой дороге
почту разбил; там передовые, по общественному своему положению, люди фальшивые бумажки делают; там, в Москве, ловят целую компанию подделывателей билетов последнего займа с лотереей, — и в главных участниках один лектор всемирной
истории; там убивают нашего секретаря за границей, по причине денежной и загадочной…
— Нет, я романов
почти не читаю, — отвечал он очень покойно, — я читал «
Историю открытий и изобретений».
Марксизм не только ограничивал, он
почти уничтожал значение личности в
истории.
С той поры он
почти сорок лет жил, занимаясь
историей города, написал книгу, которую никто не хотел издать, долго работал в «Губернских ведомостях», печатая там отрывки своей
истории, но был изгнан из редакции за статью, излагавшую ссору одного из губернаторов с архиереем; светская власть обнаружила в статье что-то нелестное для себя и зачислила автора в ряды людей неблагонадежных.
Но он
почти каждый день посещал Прозорова, когда старик чувствовал себя бодрее, работал с ним, а после этого оставался пить чай или обедать. За столом Прозоров немножко нудно, а все же интересно рассказывал о жизни интеллигентов 70–80-х годов, он знавал
почти всех крупных людей того времени и говорил о них, грустно покачивая головою, как о людях, которые мужественно принесли себя в жертву Ваалу
истории.
—
Почти сто лет
историю Франции делают адвокаты…
Потом, вникая в устройство судна, в
историю всех этих рассказов о кораблекрушениях, видишь, что корабль погибает не легко и не скоро, что он до последней доски борется с морем и носит в себе пропасть средств к защите и самохранению, между которыми есть много предвиденных и непредвиденных, что, лишась
почти всех своих членов и частей, он еще тысячи миль носится по волнам, в виде остова, и долго хранит жизнь человека.
— Беда будет! — говорили старые, крутя головами. И везде, по всему широкому подворью есаула, стали собираться в кучки и слушать
истории про чудного колдуна. Но все
почти говорили разно, и наверно никто не мог рассказать про него.
Такого обращения к
истории у нас до сих пор
почти не было, и нам не хватало соответствующих категорий для мышления над
историей и ее задачами.
Один раз летом на этапе во время дневки Нехлюдов провел с ним
почти целый день, и Крыльцов, разговорившись, рассказал ему свою
историю, и как он стал революционером.
В культе видят или театральные церемонии, или же «языческий» магизм, «мистагогию» [В Древней Греции — введение или посвящение в таинство.] (достаточно
почитать современных протестантских богословов, напр., хотя бы
историю догматов Гарнака).
Это были люди умные, образованные, честные, состарившиеся и выслужившиеся «арзамасские гуси»; они умели писать по-русски, были патриоты и так усердно занимались отечественной
историей, что не имели досуга заняться серьезно современностью Все они
чтили незабвенную память Н. М. Карамзина, любили Жуковского, знали на память Крылова и ездили в Москве беседовать к И. И. Дмитриеву, в его дом на Садовой, куда и я езживал к нему студентом, вооруженный романтическими предрассудками, личным знакомством с Н. Полевым и затаенным чувством неудовольствия, что Дмитриев, будучи поэтом, — был министром юстиции.
Но я всегда очень любил германскую мистику,
почитаю ее одним из величайших явлений в
истории духа.
Кстати сказать, в нынешний час
истории националистические союзы
почти повсюду превратились в предателей своей родины, в правый интернационал.
Так как Карл Иваныч не один раз, в одинаковом порядке, одних и тех же выражениях и с постоянно неизменяемыми интонациями, рассказывал мне впоследствии свою
историю, я надеюсь передать ее
почти слово в слово: разумеется, исключая неправильности языка, о которой читатель может судить по первой фразе.
Это делает
честь высоте его нравственного сознания и характеризует его идеал, но отнюдь не соответствует ни русской
истории, ни историческому православию.
Он знал
историю жизни
почти каждого слобожанина, зарытого им в песок унылого, голого кладбища, он как бы отворял пред нами двери домов, мы входили в них, видели, как живут люди, чувствовали что-то серьезное, важное. Он, кажется, мог бы говорить всю ночь до утра, но как только окно сторожки мутнело, прикрываясь сумраком, Чурка вставал из-за стола...
Здесь, как и в богатой Александровской слободке, мы находим высокий процент старожилов, женщин и грамотных, большое число женщин свободного состояния и
почти ту же самую «
историю прошлого», с тайною продажей спирта, кулачеством и т. п.; рассказывают, что в былое время тут в устройстве хозяйств также играл заметную роль фаворитизм, когда начальство легко давало в долг и скот, и семена, и даже спирт, и тем легче, что корсаковцы будто бы всегда были политиканами и даже самых маленьких чиновников величали вашим превосходительством.
По настоянию Аглаи князь должен был рассказать тотчас же и даже в большой подробности всю
историю прошлой ночи. Она торопила его в рассказе поминутно, но сама перебивала беспрерывными вопросами, и
почти всё посторонними. Между прочим, она с большим любопытством выслушала о том, что говорил Евгений Павлович, и несколько раз даже переспросила.
Почти всё общество, — туземцы, дачники, приезжающие на музыку, — все принялись рассказывать одну и ту же
историю, на тысячу разных вариаций, о том, как один князь, произведя скандал в честном и известном доме и отказавшись от девицы из этого дома, уже невесты своей, увлекся известною лореткой, порвал все прежние связи и, несмотря ни на что, несмотря на угрозы, несмотря на всеобщее негодование публики, намеревается обвенчаться на днях с опозоренною женщиной, здесь же в Павловске, открыто, публично, подняв голову и смотря всем прямо в глаза.
Две недели спустя, то есть уже в начале июля, и в продолжение этих двух недель
история нашего героя, и особенно последнее приключение этой
истории, обращаются в странный, весьма увеселительный,
почти невероятный и в то же время
почти наглядный анекдот, распространяющийся мало-помалу по всем улицам, соседним с дачами Лебедева, Птицына, Дарьи Алексеевны, Епанчиных, короче сказать,
почти по всему городу и даже по окрестностям его.
И представьте, эта низость
почти всем им понравилась, но… тут вышла особенная
история; тут вступились дети, потому что в это время дети были все уже на моей стороне и стали любить Мари.
Нынешний, настоящий герой не имеет даже имени,
история не занесет его в свои скрижали, благодарное потомство не будет
чтить его памяти…
Здесь, я полагаю, будет уместно рассказать тетенькину
историю, чтобы объяснить те загадочности, которыми полна была ее жизнь. Причем не лишним считаю напомнить, что все описываемое ниже происходило еще в первой четверти нынешнего столетия, даже
почти в самом начале его.
Кроме урочных занятий, которые мне
почти никаких усилий не стоили, я, по собственному почину, перечитывал оставшиеся после старших детей учебники и скоро
почти знал наизусть «Краткую всеобщую
историю» Кайданова, «Краткую географию» Иванского и проч.
Жаловаться, затевать
историю я не стал, и труд мой, доведенный мною
почти до конца второй части — так и погиб"во цвете лет", в таком же возрасте, в каком находился и сам автор. Мне тогда было не больше двадцати двух лет.
В течение двух лет не случилось у нас ни одной дуэли, ни одной даже неприятной
истории между своими, не оказалось надобности учреждать и"суд
чести", какой завели у себя немцы.
Когда Бенни впервые попал в редакцию, я
почти ровно ничего не знал об его прошлом. И Лесков и Воскобойников (уже знакомый с Бенни) рассказывали мне только то, что не касалось подпольной его
истории.
Но целая половина католичества его
почти не интересует, ему остается чуждым католичество как власть, действующая в мировой
истории, полная человеческой активности, в высшей степени волюнтаристическая.
И
история христианской теократии была подменой, соблазном; в
истории этой или господствовала ложная антропология (католичество) или совсем
почти отсутствовала антропология (православие).
— Там такая хорошая да славная, — повторил Константин, не слушая, — такая хозяйка, умная да разумная, что другой такой из простого звания во всей губернии не сыскать. Уехала… А ведь скучает, я зна-аю! Знаю, сороку! Сказала, что завтра к обеду вернется… А ведь какая
история! —
почти крикнул Константин, вдруг беря тоном выше и меняя позу, — теперь любит и скучает, а ведь не хотела за меня выходить!
И я старался прочесть на ее красивом,
почти еще детском лице всю
историю ее пребывания в нашей клинике, — как возмутилась она, когда впервые была принуждена предстать перед всеми нагою, и как ей пришлось примириться с этим, потому что дома нет средств лечиться, и как постепенно она привыкла.
— Скверно очень-с, — прошептал на этот раз уже с разозленным видом рябой. Между тем Ламберт возвратился
почти совсем бледный и что-то, оживленно жестикулируя, начал шептать рябому. Тот между тем приказал лакею поскорей подавать кофе; он слушал брезгливо; ему, видимо, хотелось поскорее уйти. И однако, вся
история была простым лишь школьничеством. Тришатов с чашкою кофе перешел с своего места ко мне и сел со мною рядом.
Он без всякой религии, но готов
почти умереть за что-то неопределенное, чего и назвать не умеет, но во что страстно верует, по примеру множества русских европейских цивилизаторов петербургского периода русской
истории.
Рассказывал он раз, например, одну недавнюю
историю об одном отпускном солдате; этого происшествия он
почти был свидетелем.
Скрыть выстрела не удалось — это правда; но вся главная
история, в главной сущности своей, осталась
почти неизвестною; следствие определило только, что некто В., влюбленный человек, притом семейный и
почти пятидесятилетний, в исступлении страсти и объясняя свою страсть особе, достойной высшего уважения, но совсем не разделявшей его чувств, сделал, в припадке безумия, в себя выстрел.
Замечу при этом, что Ефим даже очень подробно знал все мои семейные обстоятельства, отношения мои к Версилову и
почти все, что я сам знал из
истории Версилова; я же ему в разное время и сообщил, кроме, разумеется, некоторых секретов.
— Да упаси меня бог! Да что вы это придумали, господин юнкер? Да ведь меня Петр Алексеевич мигом за это прогонят. А у меня семья, сам-семь с женою и престарелой родительницей. А дойдет до господина генерал-губернатора, так он меня в три счета выселит навсегда из Москвы. Не-ет, сударь, старая
история. Имею
честь кланяться. До свиданья-с! — и бежит торопливо следом за своим патроном.
Прежний начальник училища, ушедший из него три года назад, генерал Самохвалов, или, по-юнкерски, Епишка, довел пристрастие к своим молодым питомцам до степени, пожалуй, немного чрезмерной. Училищная неписаная
история сохранила многие предания об этом взбалмошном,
почти неправдоподобном,
почти сказочном генерале.
Представь себе, Женя: встаю утром, беру принесенные с
почты газеты и читаю, что какой-то господин Якушкин имел в Пскове
историю с полицейскими — там заподозрили его, посадили за клин, ну и потом выпустили, — ну велика важность!
— Мне будет странно говорить вам, Александр Павлович, что я ведь сам опальный. Я без мала
почти то же самое часто рассказываю. До студентской
истории я верил в общественное сочувствие; а с тех пор я вижу, что все это сочувствие есть одна модная фраза.
В один прекрасный день он получил по городской
почте письмо, в котором довольно красивым женским почерком было выражено, что «слух о женском приюте, основанном им, Белоярцевым, разнесся повсюду и обрадовал не одно угнетенное женское сердце; что имя его будет более драгоценным достоянием
истории, чем имена всех людей, величаемых ею героями и спасителями; что с него только начинается новая эпоха для лишенных всех прав и обессиленных воспитанием русских женщин» и т. п.
Князь снова остановился. Шестов
почти умоляющим взглядом окинул княгиню Зою и свою жену, но в холодном, злобном выражении их глаз прочел полную солидарность их с князем Василием, прочел бесповоротный себе приговор и беспомощно поник головою. Испуганный процедурой ареста, допросов и заключения, и обрадованный освобождением, боясь возобновления все этой
истории, что, он сознавал, было во власти освободившего его тестя, князь Владимир совершенно растерялся.
— Ну да, все это, конечно, так и делает
честь вашим прекрасным чувствам. Но скажите нам, подпоручик Ромашов… вы до этой злополучной и прискорбной
истории не были в доме поручика Николаева?
Ромашов несвязно, но искренно и подробно рассказал о вчерашней
истории. Он уже начал было угловато и стыдливо говорить о том раскаянии, которое он испытывает за свое вчерашнее поведение, но его прервал капитан Петерсон. Потирая, точно при умывании, свои желтые костлявые руки с длинными мертвыми пальцами и синими ногтями, он сказал усиленно-вежливо,
почти ласково, тонким и вкрадчивым голосом...
Террор социальности, власть общества царят над человеком
почти во всю его
историю и восходят к первобытному коллективизму.
Трудно,
почти невозможно применить евангельскую абсолютность к человеческой жизни, к жизни общества, к
истории, где все во времени и относительно.