Алеша полагает, что Иван к этому близок. Но мы уже видели, Алеша глубоко ошибается. Умирающую под холодным пеплом последнюю
искорку жизни он принимает за огонь, способный ярко осветить и жарко согреть душу.
В Борисе все же хоть изредка, например, при встречах с Наташей, вспыхивает слабая
искорка жизни. Совсем мертв и неподвижен в «Войне и мире» великолепнейший Берг. Это даже не мертвец, а аккуратно сработанный автомат — без крови, без жизни, с единственной двигательной пружиной внутри — жить, как все. Подлинный ницшевский «последний человек»: «он имеет свое маленькое удовольствие для дня и свое маленькое удовольствие для ночи. Мы изобрели счастье, — говорят последние люди и моргают».
Неточные совпадения
— Положим, вас посадили в тюрьму на веки вечные, и всю
жизнь вы будете видеть из щелки только два старых изъеденных кирпича… нет, даже, положим, что в вашей тюрьме нет ни одной
искорки света, ни единого звука — ничего!
И компарсы, так усердно, под гнетом паники, перебегающие через дорогу, дабы уйти от компрометирующих встреч, вновь почувствуют присутствие оживляющих
искорок и сумеют отличить тех, которые в минуты уныния поддерживали в обществе веру в
жизнь, от тех, которые вносили в него только язву междоусобия.
Наше общество немногочисленно и не сильно. Притом, оно искони идет вразброд. Но я убежден, что никакая случайная вакханалия не в силах потушить те
искорки, которые уже засветились в нем. Вот почему я и повторяю, что хлевное ликование может только наружно окатить общество, но не снесет его, вместе с грязью, в водосточную яму. Я, впрочем, не отрицаю, что периодическое повторение хлевных торжеств может повергнуть общество в уныние, но ведь уныние не есть отрицание
жизни, а только скорбь по ней.
И пусть бы начался общий танец. Танцевали бы все стройные миросозерцания, все неопровержимые логики, все объяснения смысла
жизни. Танцевали бы, крутились и сшибались, как золотые
искорки в бокале, сходились бы и расходились. А я бы смотрел и смеялся…
— Ужели ни один из этой раболепной толпы ваших поклонников не пробуждал в вас никогда ни
искорки чувства? — спросил княжну Александру Яковлевну во время одного из балов Сигизмунд Нарцисович, с которым она сблизилась во время лета, при
жизни под одной кровлей, и оценила в нем его практический ум и, как казалось ей, прямой взгляд на
жизнь и на людей.
Насмотрелся он довольно у себя дома на прозябание уездного городишки, где людям посвежее и почестнее до сих пор приходится жутко; но там в каждом, кто, как он, попал туда временно или сбирается промаячить всю
жизнь, — все-таки тлеет хоть маленькая
искорка!