Неточные совпадения
Есть род людей, известных под
именем: люди так себе, ни то ни се, ни в
городе Богдан, ни в селе Селифан, по словам пословицы.
У тоненького в три года не остается ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь — и явился где-нибудь в конце
города дом, купленный на
имя жены, потом в другом конце другой дом, потом близ
города деревенька, потом и село со всеми угодьями.
Из-под нанкового [Нанковая — особая хлопчатобумажная ткань, по
имени китайского
города Нанкина, где она изготовлялась.] жилета торчала манишка, вся скомканная, запачканная и залитая.
Когда, отдохнув после трудного обеда, все собрались к чаю, вдруг пришел воротившийся из
города обломовский мужик, и уж он доставал, доставал из-за пазухи, наконец насилу достал скомканное письмо на
имя Ильи Иваныча Обломова.
Здесь меч лежал на столпе, из сребра изваянном, на коем изображалися морские и сухопутные сражения, взятие
городов и прочее сего рода; везде видно было вверху
имя мое, носимое Гением славы, над всеми сими подвигами парящим.
В этих словах Самгину послышалась нотка цинизма. Духовное завещание было безукоризненно с точки зрения закона, подписали его солидные свидетели, а иск — вздорный, но все-таки у Самгина осталось от этого процесса впечатление чего-то необычного. Недавно Марина вручила ему дарственную на ее
имя запись: девица Анна Обоимова дарила ей дом в соседнем губернском
городе. Передавая документ, она сказала тем ленивым тоном, который особенно нравился Самгину...
Далее по всем направлениям колонии проложены и пролагаются вновь шоссе, между портами учреждено пароходство; возникло много новых
городов, которых
имена приобретают в торговом мире более и более известности.
Они написали на бумаге по-китайски: «Что за люди? какого государства,
города, селения? куда идут?» На катере никто не знал по-китайски и написали им по-русски
имя фрегата, год, месяц и число.
Нам подали шлюпки, и мы, с людьми и вещами, свезены были на прибрежный песок и там оставлены, как совершенные Робинзоны. Что толку, что Сибирь не остров, что там есть
города и цивилизация? да до них две, три или пять тысяч верст! Мы поглядывали то на шкуну, то на строения и не знали, куда преклонить голову. Между тем к нам подошел какой-то штаб-офицер, спросил
имена, сказал свое и пригласил нас к себе ужинать, а завтра обедать. Это был начальник порта.
О Якутске собственно я знал только, да и вы, вероятно, не больше знаете, что он главный
город области этого
имени, лежит под 62˚ с‹еверной› широты, производит торг пушными товарами и что, как я узнал теперь, в нем нет… гостиницы. Я даже забыл, а может быть и не знал никогда, что в нем всего две тысячи семьсот жителей.
Жили стрельцы в особенной пригородной слободе, названной по их
имени Стрелецкою, а на противоположном конце
города расположилась слобода Пушкарская, в которой обитали опальные петровские пушкари и их потомки.
Узнав же
имя автора, заинтересовались и тем, что он уроженец нашего
города и сын «вот этого самого Федора Павловича».
Когда кто приходил посторонний в дом и когда в прихожей не было ни Якова, ни Егорки, что почти постоянно случалось, и Василиса отворяла двери, она никогда не могла потом сказать, кто приходил. Ни
имени, ни фамилии приходившего она передать никогда не могла, хотя состарилась в
городе и знала в лицо последнего мальчишку.
Мальчик, по
имени Валек, высокий, тонкий, черноволосый, угрюмо шатался иногда по
городу без особенного дела, заложив руки в карманы и кидая по сторонам взгляды, смущавшие сердца калачниц. Девочку видели только один или два раза на руках пана Тыбурция, а затем она куда-то исчезла, и где находилась — никому не было известно.
Весьма вероятно, что то же самое происходило в разных губернских и уездных
городах, в столицах и господских домах.
Имя автора я узнал через несколько месяцев.
Дня через два она уехала в
город и всем дворовым дала отпускные. Потом совершила на их
имя дарственную запись, которою отдавала дворовым, еще при жизни, усадьбу и землю в полную собственность, а с них взяла частное обязательство, что до смерти ее они останутся на прежнем положении.
Рескрипт, можно сказать, даже подстрекнул его. Уверившись, что слух о предстоящей воле уже начинает проникать в народ, он призвал станового пристава и обругал его за слабое смотрение, потом съездил в
город и назвал исправника колпаком и таким женским
именем, что тот с минуту колебался, не обидеться ли ему.
— Нет, говорю тебе, француз. Видишь, там у него все: и
города французские и люди с французскими
именами.
Так в
городе и прозвали этих шалунов «подкалывателями», и были между ними
имена, которыми как будто бы гордилась городская хроника: Полищуки, два брата (Митька и Дундас), Володька Грек, Федор Миллер, капитан Дмитриев, Сивохо, Добровольский, Шпачек и многие другие.
Под
именем «канонниц», или «читалок», скитские артели отправляли в Москву и другие
города молодых белиц к богатым одноверцам «стоять негасимую свечу», то есть день и ночь читать псалтырь по покойникам, «на месте их преставления», и учить грамоте малолетних детей в домах «христолюбивых благодетелей».
Полуехту Семенычу было писано, чтоб закупил он кирпичи да изразцов для печей, а если нет готового кирпича, заказал бы скорей на заводе, а купчую бы крепость на все дома и на все дворовые места писал на ее одно Манефино
имя, а совершать купчие она приедет в
город сама после Казанской на возвратном пути из Шарпана.
Вскоре после «Соловецкого сиденья» на Каменном Вражке поселился пришлый из
города Торжка богатый старообрядец, по прозвищу Комар. По
имени его и скит прозвали Комаровым. Сначала тут было четыре обители, к концу прошлого столетия было их до сорока, а жителей считалось до двух тысяч.
Зато французов было тогда не один десяток — и во главе их эмиграции стояли такие
имена, как бывший министр при Февральской республике и знаменитый трибун Ледрю-Роллен и не менее его известный Луи БланЛедрю (какего кратко называли французы) жил в самом Лондоне, а Луи Блан в приморском
городе Брайтоне.
Вышло это оттого, что Вена в те годы была совсем не
город крупных и оригинальных дарований, и ее умственная жизнь сводилась, главным образом, к театру, музыке, легким удовольствиям, газетной прессе и легкой беллетристике весьма не первосортного достоинства. Те венские писатели, которые приподняли австрийскую беллетристику к концу XIX века, были тогда еще детьми. Ни один романист не получил
имени за пределами Австрии. Не чувствовалось никаких новых течений, хотя бы и в декадентском духе.
Меня к нему привели в лечебницу, известную тогда в Париже под
именем"Дома Дюбуа". Это был род санатории, которая была пожертвована богатым буржуа
городу Парижу.
В
городе Дубно нашей губернии был убит уездный судья. Это был поляк, принявший православие, человек от природы желчный и злой. Положение меж двух огней озлобило его еще больше, и его
имя приобрело мрачную известность. Однажды, когда он возвращался из суда, поляк Бобрик окликнул его сзади. Судья оглянулся, и в то же мгновение Бобрик свалил его ударом палки с наконечником в виде топорика.
Актер. Искать
город… лечиться… Ты — тоже уходи… Офелия… иди в монастырь… Понимаешь — есть лечебница для организмов… для пьяниц… Превосходная лечебница… Мрамор… мраморный пол! Свет… чистота, пища… всё — даром! И мраморный пол, да! Я ее найду, вылечусь и… снова буду… Я на пути к возрожденью… как сказал… король… Лир! Наташа… по сцене мое
имя Сверчков-Заволжский… никто этого не знает, никто! Нет у меня здесь
имени… Понимаешь ли ты, как это обидно — потерять
имя? Даже собаки имеют клички…
Говорят, весьма недавно поступила просьба от одного капитан-исправника, не помню какого-то
города, в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что священное
имя его произносится решительно всуе.
Так прошли перед выпускными юнкерами все фельдфебели, портупей-юнкера и юнкера с высокими отметками. Соблазнительные полки с хорошими стоянками быстро разбирались. Для второразрядных оставались только далекие места в провинциальных уездных
городах,
имена которых юнкера слышали первый раз в своей жизни.
Этот юноша был уроженец
города Т., единственный сын чиновника, славившегося своим бескорыстием и неподкупностью, оставившего ему только честное
имя, которое этот чудак, как называли его сослуживцы, ценил выше всякого земного богатства. Студент-медик, беззаветно преданный науке, готовый ради нее на все лишения, он бодро шел по тернистой дороге труда.
— Да, я знаю, что ни вы, ни он не назвали моего
имени, но ваше рыцарство пропало понапрасну: все равно по
городу катится сплетня.
У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия — Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по
имени и отчеству; он жил около
города на конском заводе и приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом.
Прелестный вид, представившийся глазам его, был общий, губернский, форменный: плохо выкрашенная каланча, с подвижным полицейским солдатом наверху, первая бросилась в глаза; собор древней постройки виднелся из-за длинного и, разумеется, желтого здания присутственных мест, воздвигнутого в известном штиле; потом две-три приходские церкви, из которых каждая представляла две-три эпохи архитектуры: древние византийские стены украшались греческим порталом, или готическими окнами, или тем и другим вместе; потом дом губернатора с сенями, украшенными жандармом и двумя-тремя просителями из бородачей; наконец, обывательские дома, совершенно те же, как во всех наших
городах, с чахоточными колоннами, прилепленными к самой стене, с мезонином, не обитаемым зимою от итальянского окна во всю стену, с флигелем, закопченным, в котором помещается дворня, с конюшней, в которой хранятся лошади; дома эти, как водится, были куплены вежливыми кавалерами на дамские
имена; немного наискось тянулся гостиный двор, белый снаружи, темный внутри, вечно сырой и холодный; в нем можно было все найти — коленкоры, кисеи, пиконеты, — все, кроме того, что нужно купить.
— Следовало бы это, следовало! — горячился Егор Егорыч. — Глупый, дурацкий
город! Но, к несчастию, тут вот еще что: я приехал на ваши рамена возложить новое бремя, — съездите, бога ради, к князю и убедите его помедлить высылкой на каторгу Лябьева, ибо тот подал просьбу на высочайшее
имя, и просите князя не от меня, а от себя, — вы дружественно были знакомы с Лябьевым…
Второе: архивариус земского суда откопал в старых делах показание одного бродяги-нищего, пойманного и в суде допрашивавшегося, из какового показания видно, что сей нищий назвал себя бежавшим из Сибири вместе с другим ссыльным, который ныне служит у господина губернского предводителя Крапчика управляющим и
имя коего не Тулузов, а семинарист Воздвиженский, сосланный на поселение за кражу церковных золотых вещей, и что вот-де он вывернулся и пребывает на свободе, а что его, старика, в тюрьме держат; показанию этому, как говорит архивариус, господа члены суда не дали, однако, хода, частию из опасения господина Крапчика, который бы, вероятно, заступился за своего управителя, а частию потому, что получили с самого господина Тулузова порядочный, должно быть, магарыч, ибо неоднократно при его приезде в
город у него пировали и пьянствовали.
Егор Егорыч, поняв, что старухи в этом случае не переубедишь, на другой день послал в
город за секретарем уездного суда, который и написал на
имя Музы дарственную от Юлии Матвеевны, а на
имя Сусанны — духовную.
«Пройти экватор» — значило совершить скандал по мере сил и умения, как Бог на душу положит. Вскоре, разумеется, явились и виртуозы по этой части,
имена которых гремели на всю столицу, стоустая молва переносила их в захолустья, и слава о подвигах героев расходилась по весям [Села, деревни.] и
городам российским.
Князь Василий Львович привез с собою вдовую сестру Людмилу Львовну, по мужу Дурасову, полную, добродушную и необыкновенно молчаливую женщину; светского молодого богатого шалопая и кутилу Васючкб, которого весь
город знал под этим фамильярным
именем, очень приятного в обществе уменьем петь и декламировать, а также устраивать живые картины, спектакли и благотворительные базары; знаменитую пианистку Женни Рейтер, подругу княгини Веры по Смольному институту, а также своего шурина Николая Николаевича.
По возвращении Вихрова снова в уездный
город, к нему сейчас же явился исправник, под тем будто бы предлогом, чтобы доставить ему два предписания губернатора, присланные на
имя Вихрова.
— Ко мне сейчас почтмейстер заезжал и привез письмо на ваше
имя, которое прислано до востребования; а потом ему писало из Петербурга начальство его, чтобы он вручил его вам тотчас, как вы явитесь в
город.
Что-то как бы напомнилось ему при
имени «шпигулинские». Он даже вздрогнул и поднял палец ко лбу: «шпигулинские!» Молча, но всё еще в задумчивости, пошел он, не торопясь, к коляске, сел и велел в
город. Пристав на дрожках за ним.
Ей приходилось жить под чужим
именем, пользуясь фальшивым документом, переодеваться, скрываясь от шпионов, возить пуды запрещенных книг по разным
городам, устраивать побеги для ссыльных товарищей, сопровождать их за границу.
Мозгом, двигающим и жизненным центром
города, является старинный Дерптский университет. Он дал науке много ярких
имен, начиная с эмбриолога Карла Эрнста Бэра, астронома Струве и кончая физиологом Александром Шмидтом. Весь
город живет университетом и для университета.
Между тем настал день, назначенный для судного поединка. Еще до восхода солнца народ столпился на Красной площади; все окна были заняты зрителями, все крыши ими усыпаны. Весть о предстоящем бое давно разнеслась по окрестностям. Знаменитые
имена сторон привлекли толпы из разных сел и
городов, и даже от самой Москвы приехали люди всех сословий посмотреть, кому господь дарует одоление в этом деле.
Тюрьма святого Жиля находится на окраине
города, в предместье того же
имени. Выстроена она только в 1884 году, стоила бельгийскому правительству десять миллионов и представляет, так сказать, шедевр тюремного дела.
Во Франции, Италии и других странах, где его хорошо знали, где все читали о его двух бегствах и вообще обо всем случившемся с ним, было, конечно, опаснее жить, чем в Брюсселе, в незнакомом
городе, под прикрытием чужого
имени и скромной уединенности.
— То-то и оно-то… Но мой способ перемен при приезде в каждый новый
город имени еще лучше. При нем вам нечего бояться и петербургской образцовой полиции с ее разыскными книгами.
Жандармский ключ бежал по дну глубокого оврага, спускаясь к Оке, овраг отрезал от
города поле, названное
именем древнего бога — Ярило. На этом поле, по семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы ее молодости народ еще веровал Яриле и приносил ему жертву: брали колесо, обвертывали его смоленой паклей и, пустив под гору, с криками, с песнями, следили — докатится ли огненное колесо до Оки. Если докатится, бог Ярило принял жертву: лето будет солнечное и счастливое.
Совершив по
городу получасовую прогулку, Николай Герасимович вернулся в гостиницу, где портье передал ему заказное письмо и телеграмму, адресованные на
имя графини Марифоски.
Для этого Савин переписал конверт письма и телеграмму, адресовав их хотя и на
имя графини Марифоски в Милан, но без обозначения ее адреса, сдал их на почту, а квитанцию отдал швейцару гостиницы, приказав отнести их барыне, сам же пошел снова гулять по
городу, чтобы придумать дальнейший план действий.