Неточные совпадения
И там же надписью печальной
Отца и матери, в слезах,
Почтил он прах патриархальный…
Увы! на жизненных браздах
Мгновенной жатвой поколенья,
По тайной воле провиденья,
Восходят, зреют и падут;
Другие им вослед
идут…
Так наше ветреное племя
Растет, волнуется, кипит
И к гробу прадедов теснит.
Придет, придет и наше время,
И наши внуки в добрый
часИз мира вытеснят и нас!
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?
Часы бегут: она забыла,
Что дома ждут ее давно,
Где собралися два соседа
И где об ней
идет беседа.
«Как быть? Татьяна не дитя, —
Старушка молвила кряхтя. —
Ведь Оленька ее моложе.
Пристроить девушку, ей-ей,
Пора; а что мне делать с ней?
Всем наотрез одно и то же:
Нейду. И все грустит она
Да бродит по лесам одна».
Тот же
час, отнесши в комнату фрак и панталоны, Петрушка сошел вниз, и оба
пошли вместе, не говоря друг другу ничего о цели путешествия и балагуря дорогою совершенно о постороннем.
Слова хозяйки были прерваны странным шипением, так что гость было испугался; шум походил на то, как бы вся комната наполнилась змеями; но, взглянувши вверх, он успокоился, ибо смекнул, что стенным
часам пришла охота бить. За шипеньем тотчас же последовало хрипенье, и, наконец, понатужась всеми силами, они пробили два
часа таким звуком, как бы кто колотил палкой по разбитому горшку, после чего маятник
пошел опять покойно щелкать направо и налево.
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как бы ни была
пошла новость, но лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя бы именно для того только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же
час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
Часом прежде его отправился старик Муразов, в рогоженной кибитке, вместе с Потапычем, а
часом после отъезда Чичикова
пошло приказание, что князь, по случаю отъезда в Петербург, желает видеть всех чиновников до едина.
— Дурак! когда захочу продать, так продам. Еще пустился в рассужденья! Вот посмотрю я: если ты мне не приведешь сейчас кузнецов да в два
часа не будет все готово, так я тебе такую дам потасовку… сам на себе лица не увидишь!
Пошел! ступай!
Вставши, он
послал тот же
час узнать, заложена ли бричка и все ли готово; но донесли, что бричка еще была не заложена и ничего не было готово.
— Послушайте, Петр <Петрович>! Но ведь вы же молитесь, ходите в церковь, не пропускаете, я знаю, ни утрени, ни вечерни. Вам хоть и не хочется рано вставать, но ведь вы встаете и
идете, —
идете в четыре
часа утра, когда никто не подымается.
В девятом
часу мы вместе
пошли к княгине.
После этого я
пошел домой. Через
час доктор вернулся из своей экспедиции.
После обеда
часов в шесть я
пошел на бульвар: там была толпа; княгиня с княжной сидели на скамье, окруженные молодежью, которая любезничала наперерыв.
В одиннадцать
часов утра —
час, в который княгиня Лиговская обыкновенно потеет в Ермоловской ванне, — я
шел мимо ее дома. Княжна сидела задумчиво у окна; увидев меня, вскочила.
Поздно вечером, то есть
часов в одиннадцать, я
пошел гулять по липовой аллее бульвара.
В восемь
часов пошел я смотреть фокусника. Публика собралась в исходе девятого; представление началось. В задних рядах стульев узнал я лакеев и горничных Веры и княгини. Все были тут наперечет. Грушницкий сидел в первом ряду с лорнетом. Фокусник обращался к нему всякий раз, как ему нужен был носовой платок,
часы, кольцо и прочее.
И долго, несколько
часов, ему все еще мерещилось порывами, что «вот бы сейчас, не откладывая,
пойти куда-нибудь и все выбросить, чтоб уж с глаз долой, поскорей, поскорей!» Он порывался с дивана несколько раз, хотел было встать, но уже не мог.
Он пришел к себе уже к вечеру, стало быть, проходил всего
часов шесть. Где и как
шел обратно, ничего он этого не помнил. Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он лег на диван, натянул на себя шинель и тотчас же забылся…
Он
шел домой и, уходя, спешил заглянуть на больного. Разумихин донес ему, что тот спит, как сурок. Зосимов распорядился не будить, пока проснется. Сам же обещал зайти
часу в одиннадцатом.
Но зачем же, спрашивал он всегда, зачем же такая важная, такая решительная для него и в то же время такая в высшей степени случайная встреча на Сенной (по которой даже и
идти ему незачем) подошла как раз теперь к такому
часу, к такой минуте в его жизни, именно к такому настроению его духа и к таким именно обстоятельствам, при которых только и могла она, эта встреча, произвести самое решительное и самое окончательное действие на всю судьбу его?
— Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно
часы. Молодой человек взял их и до того рассердился, что хотел было уже уйти; но тотчас одумался, вспомнив, что
идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.
И получимши билетик, он его тотчас разменял, выпил зараз два стаканчика, сдачу взял и
пошел, а Митрея я с ним в тот
час не видал.
— Отца. Я по улице
шла, там подле, на углу, в десятом
часу, а он будто впереди
идет. И точно как будто он. Я хотела уж зайти к Катерине Ивановне…
— Вот вы… вы… меня понимаете, потому что вы — ангел! — в восторге вскричал Разумихин. —
Идем! Настасья! Мигом наверх, и сиди там при нем, с огнем; я через четверть
часа приду…
Действительно, все было приготовлено на
славу: стол был накрыт даже довольно чисто, посуда, вилки, ножи, рюмки, стаканы, чашки, все это, конечно, было сборное, разнофасонное и разнокалиберное, от разных жильцов, но все было к известному
часу на своем месте, и Амалия Ивановна, чувствуя, что отлично исполнила дело, встретила возвратившихся даже с некоторою гордостию, вся разодетая, в чепце с новыми траурными лентами и в черном платье.
Он
шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть
часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало быть, во что бы ни стало надо было до времени схоронить концы. Надо было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение… Куда же
идти?
«Где это, — подумал Раскольников,
идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к смерти, за
час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!
— Видемши я, — начал мещанин, — что дворники с моих слов
идти не хотят, потому, говорят, уже поздно, а пожалуй, еще осерчает, что тем
часом не пришли, стало мне обидно, и сна решился, и стал узнавать.
— Мне ваш отец все тогда рассказал. Он мне все про вас рассказал… И про то, как вы в шесть
часов пошли, а в девятом назад пришли, и про то, как Катерина Ивановна у вашей постели на коленях стояла.
— Ай, славная монета! Ай, добрая монета! — говорил он, вертя один червонец в руках и пробуя на зубах. — Я думаю, тот человек, у которого пан обобрал такие хорошие червонцы, и
часу не прожил на свете,
пошел тот же
час в реку, да и утонул там после таких славных червонцев.
Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же
час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро
пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.
Я знаю, есть между вас такие, что чуть Бог
пошлет какую корысть, —
пошли тот же
час драть китайку и дорогие оксамиты [Оксамит — бархат.] себе на онучи.
Голодная кума Лиса залезла в сад;
В нём винограду кисти рделись.
У кумушки глаза и зубы разгорелись;
А кисти сочные, как яхонты горят;
Лишь то беда, висят они высоко:
Отколь и как она к ним ни зайдёт,
Хоть видит око,
Да зуб неймёт.
Пробившись попусту
час целой,
Пошла и говорит с досадою: «Ну, что ж!
На взгляд-то он хорош,
Да зелен — ягодки нет зрелой:
Тотчас оскомину набьёшь».
—
«Так в добрый
час,
пойдём!»
Пошли, засели.
— Марш! — закричал он, и она убежала. — Беги что есть мочи туда, — кричал он ей вслед, — и не оглядывайся, а оттуда как можно тише
иди, раньше двух
часов и носа не показывай.
— Ну, я
пойду, — сказал Тарантьев, надевая шляпу, — а к пяти
часам буду: мне надо кое-куда зайти: обещали место в питейной конторе, так велели понаведаться… Да вот что, Илья Ильич: не наймешь ли ты коляску сегодня, в Екатерингоф ехать? И меня бы взял.
— Ну, скажи, что я через два
часа приду, обедать буду! — сказал он и
пошел поблизости, в публичный сад.
Завтрак и совещание кончились в три
часа, в палату
идти было поздно, а завтра оказалась суббота — присутствия нет, пришлось отложить до понедельника.
Стук ставни и завыванье ветра в трубе заставляли бледнеть и мужчин, и женщин, и детей. Никто в Крещенье не выйдет после десяти
часов вечера один за ворота; всякий в ночь на Пасху побоится
идти в конюшню, опасаясь застать там домового.
Как ни интересно было место, на котором он останавливался, но если на этом месте заставал его
час обеда или сна, он клал книгу переплетом вверх и
шел обедать или гасил свечу и ложился спать.
Или Илья Иванович
пойдет к окну, взглянет туда и скажет с некоторым удивлением: «Еще пять
часов только, а уж как темно на дворе!»
— Они по деревне
пошли, велели сказать, что если вы кончили книжку, так чтоб пожаловали в сад
часу во втором.
— Не то еще услышите,
Как до утра пробудете:
Отсюда версты три
Есть дьякон… тоже с голосом…
Так вот они затеяли
По-своему здороваться
На утренней заре.
На башню как подымется
Да рявкнет наш: «Здо-ро-во ли
Жи-вешь, о-тец И-пат?»
Так стекла затрещат!
А тот ему, оттуда-то:
— Здо-ро-во, наш со-ло-ву-шко!
Жду вод-ку пить! — «И-ду!..»
«
Иду»-то это в воздухе
Час целый откликается…
Такие жеребцы!..
Однако несчастия никакого не случилось; через
час времени меня разбудил тот же скрип сапогов. Карл Иваныч, утирая платком слезы, которые я заметил на его щеках, вышел из двери и, бормоча что-то себе под нос,
пошел на верх. Вслед за ним вышел папа и вошел в гостиную.
Maman уже не было, а жизнь наша
шла все тем же чередом: мы ложились и вставали в те же
часы и в тех же комнатах; утренний, вечерний чай, обед, ужин — все было в обыкновенное время; столы, стулья стояли на тех же местах; ничего в доме и в нашем образе жизни не переменилось; только ее не было…
— Нынче, в
час, — прошептала она и, тяжело вздохнув,
пошла своим легким и быстрым шагом навстречу сыну.
— Уж прикажите за братом
послать, — сказала она, — всё он изготовит обед; а то, по вчерашнему, до шести
часов дети не евши.
И Степан Аркадьич встал и
пошел вниз к новому начальнику. Инстинкт не обманул Степана Аркадьича. Новый страшный начальник оказался весьма обходительным человеком, и Степан Аркадьич позавтракал с ним и засиделся так, что только в четвертом
часу попал к Алексею Александровичу.
— Чудак! — сказал Степан Аркадьич жене и, взглянув на
часы, сделал пред лицом движение рукой, означающее ласку жене и детям, и молодецки
пошел по тротуару.
Через
час Анна рядом с Голенищевым и с Вронским на переднем месте коляски подъехали к новому красивому дому в дальнем квартале. Узнав от вышедшей к ним жены дворника, что Михайлов пускает в свою студию, но что он теперь у себя на квартире в двух шагах, они
послали ее к нему с своими карточками, прося позволения видеть его картины.
В конце февраля случилось, что новорожденная дочь Анны, названная тоже Анной, заболела. Алексей Александрович был утром в детской и, распорядившись
послать за докторов, поехал в министерство. Окончив свои дела, он вернулся домой в четвертом
часу. Войдя в переднюю, он увидал красавца лакея в галунах и медвежьей пелеринке, державшего белую ротонду из американской собаки.