Неточные совпадения
Но когда к этому развращению вообще военной службы, с своей честью мундира,
знамени, своим разрешением насилия и убийства, присоединяется еще и развращение богатства и близости общения с царской фамилией, как это происходит в среде избранных гвардейских
полков, в которых служат только богатые и знатные офицеры, то это развращение доходит у людей, подпавших ему, до состояния полного сумасшествия эгоизма.
Военная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, т. е. отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь
полка, мундира,
знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой — рабскую покорность высшим себя начальникам.
Идти дальше, стараться объяснить его окончательно, значит, напиваться с ним пьяным, давать ему денег взаймы и потом выслушивать незанимательные повести о том, как он в
полку нагрубил командиру или побил жида, не заплатил в трактире денег, поднял
знамя бунта против уездной или земской полиции, и как за то выключен из
полка или послан в такой-то город под надзор.
Потом пили за здоровье Николаева и за успех его на будущей службе в генеральном штабе, пили в таком духе, точно никогда и никто не сомневался, что ему действительно удастся наконец поступить в академию. Потом, по предложению Шурочки, выпили довольно вяло за именинника Ромашова; пили за присутствующих дам и за всех присутствующих, и за всех вообще дам, и за славу
знамен родного
полка, и за непобедимую русскую армию…
Находясь в плену и чувствуя приближение смерти, он передал свою тайну рядовому Чайке и заклинал его беречь
знамя, как святыню, и возвратить
полку, если Бог приведет ему вернуться из плена.
Когда гвардейские
полки прибыли в Петербург и подошли церемониальным маршем к Зимнему дворцу, все офицеры получили в награду за поход третное жалованье, а солдаты по рублю; конногвардейскому
полку, как отбившему французское
знамя в битве, пожалован георгиевский штандарт. Георгиевские кресты были даны великому князю Константину Павловичу, Багратиону, Милорадовичу, Дохтурову и другим генералам. Кутузов за все время похода получил Владимира I степени и фрейлинский вензель для дочери.
У противоположной стены стояли
знамена. Так как граф был шефом
полка его имени, то и
знамена находились в его доме, а у дома, вследствие этого, стоял всегда почетный караул.
Все
полки отдавали ей честь ружьями и наклонением
знамен.
Гарнизонный глуховский
полк стоял в параде вокруг церкви и отдал на караул стрельбой, а рота, стоявшая на гетманском дворе, наклонением
знамени и барабанным боем.
Первый
полк, отсалютовав царице
знаменами и саблями, обскакивал весь фронт и другой
полк и останавливался за последним; второй делал то же, и, таким образом, государыня видела неразрывную цепь
полков до Глухова. Войска были одеты заново, в синих черкесках, в широких шальварах, в разноцветных, по
полкам, шапках. Государыня выходила из коляски, пешком обходила все команды и ночевала в палатках под Ясманью.
Один
полк, бывший под начальством Сверта, отстал; татары напали на него, разбили совершенно и взяли в плен самого полковника с несколькими
знаменами.
Тело, лишившееся головы, держалось, таким образом, в седле, имея точку опоры в древке
знамени, и мертвец-знаменщик мчался наряду с своими живыми товарищами, охраняя даже за гробом святыню
полка —
знамя.
Все вышли из палатки Суворова с восторженным чувством, с самоотвержением, с силою воли духа: победить или умереть, но умереть со славою, закрыть
знамена своих
полков своими телами.
Через полчаса по всей армии затрубили побудок; барабанный бой перекатился по всем линиям — и пятидесятитысячное русское войско, помолясь Отцу Всеобщему и вкусив насущного хлеба, тронулось и загремело по гати.
Знамена развеялись, гобои, трубы, литавры и фаготы зазычали, и песни, без которых русский нейдет на веселье и на горе, на торжество и на смерть, раздались по
полкам.
«Что бы я нашел сейчас на улице тысячу рублей?.. Оделся бы щеголем, квартирку бы нанял… Кабинет, чтобы выходил окнами на полдень… Шторы сделаю, как у командира
полка, суровые, с синей отделкой… Непременно с синей…» Потом мысли его вдруг перескакивают: он в бою, бросается со взводом на дымящийся редут, захватывает неприятельское
знамя…
— Отнесите меня к амбару, — проговорил я. Меня приподняли и отнесли туда; я указал, где
знамя и сказал, кто его сохранил. Полковой командир крестился, офицеры целовали руки вашего сына. Как хорош он был и мертвый! Улыбка не сходила с его губ, словно он радовался своему торжеству. Как любили мы нашего Володю! Его похоронили с большими почестями, его оплакали все — от командира до солдата. Имя Ранеева не умрет в
полку.
В них уведомлял Володя, что здоров, ждет с нетерпением военных действий, что ему поручено полковое
знамя и он этим гордится, что любим командиром
полка, любим обществом офицеров и особенно дружен с братом Лориных.
— Паша, — сказал мне ваш сын, — дело плохо. — Как бы спасти
знамя и честь
полка.
— Да, друг мой, не совсем благоприятные, только не отчаянные. Он сильно ранен, но за жизнь его ручаются. Володя совершил великий подвиг, не дал врагу опозорить честь
полка, сохранил ему
знамя.
Я передал нескольким солдатам из моей команды о месте, где хранилось
знамя, и зажег сигнальную ракету, чтобы батальоны нашего
полка, стоявшие в окольных деревнях, узнали о нашем опасном положении.
— Кто это, блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце? О Суламифь, красота твоя грознее, чем
полки с распущенными
знаменами! Семьсот жен я знал, и триста наложниц, и девиц без числа, но единственная — ты, прекрасная моя! Увидят тебя царицы и превознесут, и поклонятся тебе наложницы, и восхвалят тебя все женщины на земле. О Суламифь, тот день, когда ты сделаешься моей женой и царицей, будет самым счастливым для моего сердца.
Злодей, хоть и скотина, врезал меня в басурманский
полк, но тут осенили меня
знамена русские.
Перед походом, когда
полк, уже совсем готовый, стоял и ждал команды, впереди собралось несколько офицеров и наш молоденький полковой священник. Из фронта вызвали меня и четырех вольноопределяющихся из других батальонов; все поступили в
полк на походе. Оставив ружья соседям, мы вышли вперед и стали около
знамени; незнакомые мне товарищи были взволнованы, да и у меня сердце билось сильнее, чем всегда.
Знамя их изображало две соединенные руки над пылающим жертвенником, с надписью; «Дружба и благодарность!» Они вместе с новогородцами составляли большой
полк, онежцы и волховцы — «передовой, жители Деревской области — правую, шелонские — левую руку, а невские — стражу.
«Ваш сын, в моих глазах, писал Кутузов, с
знаменем в руках, впереди
полка, пал героем, достойным своего отца и своего отечества. К общему сожалению моему и всей армии, до сих пор неизвестно — жив ли он, или нет. Себя и вас надеждой льщу, что сын ваш жив, ибо в противном случае в числе найденных на поле сражения офицеров, о коих список мне подан через парламентеров, и он бы поименован был».
— Нет, господа, нет… вы не думайте… я очень понимаю, вы напрасно обо мне думаете так… я.. для меня… я за честь
полка… да что́? это на деле я покажу, и для меня честь
знамени… ну, всё равно, правда, я виноват!.. — Слезы стояли у него в глазах. — Я виноват, кругом виноват!… Ну, что́ вам еще?…
— Чтò ты говоришь? — спросил он у генерала, продолжавшего докладывать и обращавшего внимание главнокомандующего на французские взятые
знамена, стоявшие перед фронтом Преображенского
полка.
Перед Преображенским
полком он остановился, тяжело вздохнул и закрыл глаза. Кто-то из свиты махнул, чтобы державшие
знамена солдаты подошли и поставили их древками
знамен вокруг главнокомандующего. Кутузов помолчал несколько минут и видимо неохотно, подчиняясь необходимости своего положения, поднял голову и начал говорить. Толпы офицеров окружили его. Он внимательным взглядом обвел кружок офицеров, узнав некоторых из них.