Неточные совпадения
Во дни веселий и желаний
Я был от балов без ума:
Верней нет места для признаний
И для вручения письма.
О вы, почтенные супруги!
Вам предложу свои услуги;
Прошу мою
заметить речь:
Я вас хочу предостеречь.
Вы также, маменьки, построже
За
дочерьми смотрите вслед:
Держите прямо свой лорнет!
Не то… не то, избави Боже!
Я это потому пишу,
Что уж давно я не грешу.
Герой, однако же, совсем этого не
замечал, рассказывая множество приятных вещей, которые уже случалось ему произносить в подобных случаях в разных местах: именно в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Беспечного, где были тогда
дочь его Аделаида Софроновна с тремя золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у Федора Федоровича Перекроева в Рязанской губернии; у Фрола Васильевича Победоносного в Пензенской губернии и у брата его Петра Васильевича, где были свояченица его Катерина Михайловна и внучатные сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна; в Вятской губернии у Петра Варсонофьевича, где была сестра невестки его Пелагея Егоровна с племянницей Софьей Ростиславной и двумя сводными сестрами — Софией Александровной и Маклатурой Александровной.
Это до меня не касается, я не
смею осуждать вас, потому что
дочь моя хотя невинно, но была этому причиной.
Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда
дочь воеводы
смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку [Шемизетка — накидка.] с фестонами, вышитыми золотом.
Вдруг раздались из залы звуки гросфатера, и стали вставать из-за стола. Дружба наша с молодым человеком тотчас же и кончилась: он ушел к большим, а я, не
смея следовать за ним, подошел, с любопытством, прислушиваться к тому, что говорила Валахина с
дочерью.
Сначала княгиня
замечала только, что Кити находится под сильным влиянием своего engouement, как она называла, к госпоже Шталь и в особенности к Вареньке. Она видела, что Кити не только подражает Вареньке в её деятельности, но невольно подражает ей в её манере ходить, говорить и мигать глазами. Но потом княгиня
заметила, что в
дочери, независимо от этого очарования, совершается какой-то серьезный душевный переворот.
— Князь Александр Щербацкий, — сказала мадам Шталь, поднимая на него свои небесные глаза, в которых Кити
заметила неудовольствие. — Очень рада. Я так полюбила вашу
дочь.
— Кити играет, и у нас есть фортепьяно, нехорошее, правда, но вы нам доставите большое удовольствие, — сказала княгиня с своею притворною улыбкой, которая особенно неприятна была теперь Кити, потому что она
заметила, что Вареньке не хотелось петь. Но Варенька однако пришла вечером и принесла с собой тетрадь нот. Княгиня пригласила Марью Евгеньевну с
дочерью и полковника.
Сначала он из одного чувства сострадания занялся тою новорожденною слабенькою девочкой, которая не была его
дочь и которая была заброшена во время болезни матери и, наверно, умерла бы, если б он о ней не позаботился, — и сам не
заметил, как он полюбил ее.
На другой день, ровно в двенадцать часов, гробовщик и его
дочери вышли из калитки новокупленного дома и отправились к соседу. Не стану описывать ни русского кафтана Адриана Прохорова, ни европейского наряда Акулины и Дарьи, отступая в сем случае от обычая, принятого нынешними романистами. Полагаю, однако ж, не излишним
заметить, что обе девицы надели желтые шляпки и красные башмаки, что бывало у них только в торжественные случаи.
Марья Гавриловна была воспитана на французских романах и следственно была влюблена. Предмет, избранный ею, был бедный армейский прапорщик, находившийся в отпуску в своей деревне. Само по себе разумеется, что молодой человек пылал равною страстию и что родители его любезной,
заметя их взаимную склонность, запретили
дочери о нем и думать, а его принимали хуже, нежели отставного заседателя.
И поэзия изменила свою священную красоту. Ваши музы, любезные поэты [В. Г. Бенедиктов и А. Н. Майков — примеч. Гончарова.], законные
дочери парнасских камен, не подали бы вам услужливой лиры, не указали бы на тот поэтический образ, который кидается в глаза новейшему путешественнику. И какой это образ! Не блистающий красотою, не с атрибутами силы, не с искрой демонского огня в глазах, не с
мечом, не в короне, а просто в черном фраке, в круглой шляпе, в белом жилете, с зонтиком в руках.
А старик говорит: «Долг плачу — отца-мать кормлю; в долг даю — сыновей кормлю; а в воду
мечу —
дочерей рощу».
— Пронзили-с. Прослезили меня и пронзили-с. Слишком наклонен чувствовать. Позвольте же отрекомендоваться вполне: моя семья, мои две
дочери и мой сын — мой помет-с. Умру я, кто-то их возлюбит-с? А пока живу я, кто-то меня, скверненького, кроме них, возлюбит? Великое это дело устроил Господь для каждого человека в моем роде-с. Ибо надобно, чтоб и человека в моем роде мог хоть кто-нибудь возлюбить-с…
Святейший отец, верите ли: влюбил в себя благороднейшую из девиц, хорошего дома, с состоянием,
дочь прежнего начальника своего, храброго полковника, заслуженного, имевшего Анну с
мечами на шее, компрометировал девушку предложением руки, теперь она здесь, теперь она сирота, его невеста, а он, на глазах ее, к одной здешней обольстительнице ходит.
Потрясенная старуха Кате обрадовалась, как родной
дочери, как звезде спасения, накинулась на нее, переделала тотчас завещание в ее пользу, но это в будущем, а пока теперь, прямо в руки, — восемьдесят тысяч, вот тебе,
мол, приданое, делай с ним что хочешь.
В заключение адвокат в пику товарищу прокурора
заметил, что блестящие рассуждения господина товарища прокурора о наследственности, хотя и разъясняют научные вопросы наследственности, неуместны в этом случае, так как Бочкова —
дочь неизвестных родителей.
— Вы у нас, — продолжал неумолимый Нил Андреич, — образец матерям и
дочерям: в церкви стоите, с образа глаз не отводите, по сторонам не взглянете, молодых мужчин не
замечаете…
— Без грозы не обойдется, я сильно тревожусь, но, может быть, по своей доброте, простит меня. Позволяю себе вам открыть, что я люблю обеих девиц, как родных
дочерей, — прибавил он нежно, — обеих на коленях качал, грамоте вместе с Татьяной Марковной обучал; это — как моя семья. Не измените мне, — шепнул он, — скажу конфиденциально, что и Вере Васильевне в одинаковой мере я взял смелость изготовить в свое время, при ее замужестве, равный этому подарок, который,
смею думать, она благосклонно примет…
Он
заметил только, что этот смотритель не смотрел за своей
дочерью, потому что головка, как он увидел потом, улыбалась и другим прохожим.
Он даже
заметил где-то в слободе хорошенькую женскую головку и мимоездом однажды поклонился ей, она засмеялась и спряталась. Он узнал, что она
дочь какого-то смотрителя, он и не добирался — смотрителя чего, так как у нас смотрителей множество.
Отец рано
заметил, что она стала показывать ему предпочтение перед остальными, и, человек дельный, решительный, твердый, тотчас же, как
заметил, объяснился с
дочерью: «Друг мой, Катя, за тобою сильно ухаживает Соловцов; остерегайся его: он очень дурной человек, совершенно бездушный человек; ты с ним была бы так несчастна, что я желал бы лучше видеть тебя умершею, чем его женою, это было бы легче и для меня, и для тебя».
— С ума ты сошла, дура?
Смей повторить, мерзавка — ослушница! — закричала Марья Алексевна, подымаясь с кулаками на
дочь.
А отец ни из одного слова ее не мог
заметить, что болезнь происходит от дела, в котором отчасти виноват и он:
дочь была нежна с ним, как и прежде.
— Вера, — начал Павел Константиныч, — Михаил Иваныч делает нам честь, просит твоей руки. Мы отвечали, как любящие тебя родители, что принуждать тебя не будем, но что с одной стороны рады. Ты как добрая послушная
дочь, какою мы тебя всегда видели, положишься на нашу опытность, что мы не
смели от бога
молить такого жениха. Согласна, Вера?
Помню только, как изредка по воскресеньям к нам приезжали из пансиона две
дочери Б. Меньшая, лет шестнадцати, была поразительной красоты. Я терялся, когда она входила в комнату, не
смел никогда обращаться к ней с речью, а украдкой смотрел в ее прекрасные темные глаза, на ее темные кудри. Никогда никому не заикался я об этом, и первое дыхание любви прошло, не сведанное никем, ни даже ею.
Дочь смело вынесла отцовский взор.
Пошли татарки за водой. Хозяйская
дочь Динка увидала куклу, позвала татарок. Составили кувшины, смотрят, смеются. Жилин снял куклу, подает им. Они смеются, а не
смеют взять. Оставил он куклу, ушел в сарай и смотрит, что будет?
Марья Степановна решилась переговорить с
дочерью и выведать от нее, не было ли у них чего. Раз она
заметила, что они о чем-то так долго разговаривали; Марья Степановна нарочно убралась в свою комнату и сказала, что у нее голова болит: она не хотела мешать «божьему делу», как она называла брак. Но когда она заговорила с
дочерью о Привалове, та только засмеялась, странно так засмеялась.
— Наде было пять лет, когда вы с Костей уехали в Петербург, —
заметила Марья Степановна, давая
дочери место около себя.
— Вы очень строго судите свою
дочь, —
заметил он.
Марья Степановна каждый раз
замечала, что присутствие
дочери оживляло Привалова и он украдкой часто посматривал на нее.
Он не подозревал, например, что Епанчины, имея в предположении такой важный шаг, как решение судьбы их
дочери, и не
посмели бы не показать его, князя Льва Николаевича, старичку сановнику, признанному покровителю их семейства.
— Он хорошо говорит, —
заметила генеральша, обращаясь к
дочерям и продолжая кивать головой вслед за каждым словом князя, — я даже не ожидала. Стало быть, все пустяки и неправда; по обыкновению. Кушайте, князь, и рассказывайте: где вы родились, где воспитывались? Я хочу все знать; вы чрезвычайно меня интересуете.
— Не в подарок, не в подарок! Не
посмел бы! — выскочил из-за плеча
дочери Лебедев. — За свою цену-с. Это собственный, семейный, фамильный наш Пушкин, издание Анненкова, которое теперь и найти нельзя, — за свою цену-с. Подношу с благоговением, желая продать и тем утолить благородное нетерпение благороднейших литературных чувств вашего превосходительства.
— Мамынька, зачем же он в куфню забрался? —
заметила старшая
дочь Серафима. — Ты только посмотри на него, каков он из себя-то. На улице встретишь — копеечку подашь.
— Вот ращу
дочь, а у самого кошки на душе скребут, —
заметил Тарас Семеныч, провожая глазами убегавшую девочку. — Сам-то стар становлюсь, а с кем она жить-то будет?.. Вот нынче какой народ пошел: козырь на козыре. Конечно, капитал будет, а только деньгами зятя не купишь, и через золото большие слезы льются.
Благоразумнее других оказалась Харитина, удерживавшая сестер от открытого скандала. Другие начали ее подозревать, что она заодно с Агнией, да и прежде была любимою тятенькиной
дочерью. Затем явилось предположение, что именно она переедет к отцу и заберет в руки все тятенькино хозяйство, а тогда пиши пропало. От Харитины все сбудется… Да и Харитон Артемьич оказывал ей явное предпочтение. Особенно рвала и
метала писариха Анна, соединившаяся на этот случай с «полуштофовой женой».
— Харитон Артемьич, будет тебе, — со слезами в голосе
молила Анфуса Гавриловна. — Голову ты с
дочерей снял.
Луковникову пришлось по душе и это название: славяночка. Ведь придумает же человек словечко! У меня,
мол,
дочь, хоть и полька, а тоже славяночка. Одна кровь.
«Ведай, Флена Васильевна, что ты мне не токмо дщерь о Господе, но и по плоти родная
дочь.
Моли Бога о грешной твоей матери, а покрыет он, Пресвятый, своим милосердием прегрешения ея вольные и невольные, явные и тайные. Родителя твоего имени не поведаю, нет тебе в том никакой надобности. Сохрани тайну в сердце своем, никому никогда ее не повеждь. Господом Богом в том заклинаю тебя. А записку сию тем же часом, как прочитаешь, огню предай».
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей
дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни слова не ответила на то Татьяна Андревна, хоть и
заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
— То солдатки, —
заметил Никифор, — а эта — отецкая
дочь. Патап Максимыч не дозволит, а ежели бы ты и лыжи куда навострил, так от него, друг, не уйдешь: со дна морского достанет… Однако меня дорогой-то порядком изломало. Пойти бы отдохнуть.
Заметив перемену в
дочери, Марко Данилыч, сколько ее ни расспрашивал, ничего не мог добиться, советовался он и с Дарьей Сергевной, и с Аграфеной Петровной, и они ничего не могли ему присоветовать.
Никто из девиц, сама даже Фленушка, не
смели при ней лишних слов говорить, оттого, выросши в обители, Дуня многого не знала, о чем узнали
дочери Патапа Максимыча.
Все, о чем Анна Марковна не
смела и мечтать в ранней молодости, когда она сама еще была рядовой проституткой, — все пришло к ней теперь своим чередом, одно к одному: почтенная старость, дом — полная чаша на одной из уютных, тихих улиц, почти в центре города, обожаемая
дочь Берточка, которая не сегодня-завтра должна выйти замуж за почтенного человека, инженера, домовладельца и гласного городской думы, обеспеченная солидным приданым и прекрасными драгоценностями…
— Так и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими самыми словами и говори, да опричь того, «уходом» пугни его. Больно ведь не любят эти тысячники, как им
дочери такие слова выговаривают… Спесивы, горды они… Только ты не кипятись, тихим словом говори. Но
смело и строго… Как раз проймешь, струсит… Увидишь.
Девки на возрасте…» Так и слушать, сударыня, не хочет: «Никто, говорит, не
смеет про моих
дочерей пустых речей говорить; голову, говорит, сорву тому, кто
посмеет».
— Известно что, — отвечал Артемий. — Зачал из золотой пушки палить да вещбу говорить — бусурманское царство ему и покорилось. Молодцы-есаулы крещеный полон на Русь вывезли, а всякого добра бусурманского столько набрали, что в лодках и положить было некуда: много в воду его
пометали. Самого царя бусурманского Стенька Разин на кол посадил, а
дочь его, царевну, в полюбовницы взял. Дошлый казак был, до девок охоч.
— Заверещала!.. Молчи, дело хочу говорить, — молвил Патап Максимыч, но,
заметив, что
дочери тащат чемодан, смолк.