Неточные совпадения
После короткого совещания — вдоль ли, поперек ли ходить — Прохор Ермилин, тоже известный косец, огромный, черноватый мужик, пошел передом. Он прошел ряд вперед, повернулся назад и отвалил, и все стали выравниваться за ним, ходя под гору по лощине и на гору под самую опушку
леса. Солнце
зашло за
лес. Роса уже пала, и косцы только на горке были на солнце, а
в низу, по которому поднимался пар, и на той стороне шли
в свежей, росистой тени. Работа кипела.
Простившись с дамами и обещав пробыть завтра еще целый день, с тем чтобы вместе ехать верхом осматривать интересный провал
в казенном
лесу, Левин перед сном
зашел в кабинет хозяина, чтобы взять книги о рабочем вопросе, которые Свияжский предложил ему.
Вот пошел он
в лес по орехи, да и заблудился;
зашел, бог знает, куды
зашел.
Я добрался наконец до угла
леса, но там не было никакой дороги: какие-то некошеные, низкие кусты широко расстилались передо мною, а за ними далёко-далёко виднелось пустынное поле. Я опять остановился. «Что за притча?.. Да где же я?» Я стал припоминать, как и куда ходил
в течение дня… «Э! да это Парахинские кусты! — воскликнул я наконец, — точно! вон это, должно быть, Синдеевская роща… Да как же это я сюда
зашел? Так далеко?.. Странно! Теперь опять нужно вправо взять».
Они постучались, и вышла к ним на крыльцо старушка и спросила, чего им надо. Они сказали, что заблудились
в лесу. Тогда старушка пустила их
в дом и сказала: «Жалко мне вас за то, что вы к нам
зашли. Мужик мой людоед. И если он вас увидит, он съест вас. Мне вас жалко. Спрячьтесь сюда под кровать, а завтра я вас выпущу».
Когда отец с матерью завели детей далеко
в лес, они
зашли за деревья и убежали. Дети стали звать их, и когда увидали, что никто нейдет, стали плакать.
Но прежде надо
зайти на Батан, дать знать шкуне, чтоб она не ждала фрегата там, а шла бы далее, к северу. Мы все лавировали к Батану; ветер воет во всю мочь, так что я у себя не мог спать: затворишься — душно, отворишь вполовину дверь — шумит как
в лесу.
Мы съехали после обеда на берег, лениво и задумчиво бродили по
лесам, или, лучше сказать, по садам,
зашли куда-то
в сторону, нашли холм между кедрами, полежали на траве,
зашли в кумирню, напились воды из колодца, а вечером пили чай на берегу, под навесом мирт и папирусов, — словом, провели вечер совершенно идиллически.
Сегодня два события, следовательно, два развлечения: кит
зашел в бухту и играл у берегов да наши куры, которых свезли на берег, разлетелись, штук сто. Странно: способность летать вдруг
в несколько дней развилась
в лесу так, что не было возможности поймать их; они летали по деревьям, как лесные птицы. Нет сомнения, что если они одичают, то приобретут все способности для летанья, когда-то, вероятно, утраченные ими
в порабощенном состоянии.
Место для бивака было выбрано нельзя сказать чтобы удачное. Это была плоская седловина, поросшая густым
лесом.
В сторону от нее тянулся длинный отрог, оканчивающийся небольшой конической сопкой. По обеим сторонам седловины были густые заросли кедровника и еще какого-то кустарника с неопавшей сухой листвой. Мы нарочно
зашли в самую чащу его, чтобы укрыться от ветра, и расположились у подножия огромного кедра высотой, вероятно, 20 м.
Ведь и мы, бегая сетей антихристовых,
зашли в сии
леса и пустыни, все как есть по слову преподобного Ефрема.
—
В лесах матка вещь самая пользительная, — продолжал дядя Онуфрий. — Без нее как раз заблудишься, коли пойдешь по незнакомым местам. Дорогая по нашим промыслам эта штука…
Зайдешь ину пору далеко, лес-от густой, частый да рослый —
в небо дыра. Ни солнышка, ни звезд не видать, опознаться на месте нечем. А с маткой не пропадешь; отколь хошь на волю выведет.
Запустело место, где жил отец Софонтий, куда сходились на соборы не только отцы с Керженца и со всего Чернораменья, но даже из дальних мест, из самой зарубежной Ветки. Запустело место, откуда выходили рьяные проповедники «древлего благочестия»
в Прикамские
леса, на Уральские бугры и
в дальнюю Сибирь… «Кержаками» доныне
в тех местах старообрядцев зовут,
в память того, что
зашли они туда с Керженца, из скитов Софонтьева согласия.
Давай мне лиризм — только настоящий, не деланный, а как у моего бесценного Тургенева, который,
зайдет ли
в лес, спустится ли
в овраг к мальчишкам, спишет ли тебе бретера-офицера, — под всем лежит поэтическое чувство.
— Знаю и я эти звуки, знаю и я то умиление и ожидание, которые находят на душу под сенью
леса,
в его недрах, или вечером,
в открытых полях, когда
заходит солнце и река дымится за кустами.
День он проводил
в лесу, а часов
в восемь, как смеркалось,
заходил к хозяевам, один или с дядей Ерошкой.
Это были пустые, тогда еще совсем не заселенные гавани и рейды, — по берегам которых ютилось несколько хижин манз (беглых китайцев), занимавшихся на своих утлых лодчонках добычей морской капусты, — с девственными
лесами,
в которых, по словам манз, бродили тигры и по зимам даже
заходили к поселкам, нападая на скот и, случалось, на неосторожных людей.
Он не решился идти туда и
зашел в соседний
лес.
А как только вышли на берег, Лелька быстро ушла одна.
В тоске бродила по
лесу. Долго бродила,
зашла далеко, чтоб ни с кем не встречаться. Потом воротилась к себе,
в одинокую свою комнату. Села с ногами на подоконник, охватив колени руками. Ночь томила теплынью и тайными зовами. Открыла Лелька тетрадку с выписками из газет (для занятий
в кружке текущей политики) и, после выписки о большой стачке портовых рабочих
в Марселе, написала...
Несчастливцев. Аркадий, нас гонят. И
в самом деле, брат Аркадий, зачем мы
зашли, как мы попали
в этот
лес,
в этот сыр-дремучий бор? Зачем мы, братец, спугнули сов и филинов? Что им мешать! Пусть их живут, как им хочется! Тут все
в порядке, братец, как
в лесу быть следует. Старухи выходят замуж за гимназистов, молодые девушки топятся от горького житья у своих родных:
лес, братец.
Зашел генерал
в лес — а там рябчики свищут, тетерева токуют, зайцы бегают.
Декорация второго действия. Вечер, уже
зашло солнце. Под соснами Басов и Суслов играют
в шахматы. На террасе Саша накрывает на стол к ужину. С правой стороны из
леса доносятся хриплые звуки граммофона;
в комнатах Калерия играет на рояле что-то грустное.
Островник заговаривает зеленую дубраву: «Хожу я, раб (такой-то), вокруг острова (такого-то) по крутым оврагам, буеракам, смотрю я чрез все
леса: дуб, березу, осину, липу, клен, ель, жимолость, орешину; по всем сучьям и ветвям, по всем листьям и цветам, а было
в моей дуброве по живу, по добру и по здорову, а
в мою бы зелену дуброву не
заходил ни зверь, ни гад, ни лих человек, ни ведьма, ни леший, ни домовой, ни водяной, ни вихрь.
Они
зашли уже
в самую глубь
леса; деревья по большей части были хвойные, и сквозь их густые, опушенные снегом ветви чуть пробивались солнечные лучи.
Перепуганные же девчонки всё на меже
в полыни сидели до вечера, притаившись как зайчики, и сами себе не могли сказать — чего они испугались; а когда солнце стало
заходить за тот самый
лес, куда унесли Кожиёна «лобанить», — девчонкам сделалось «еще больше ужасно», и они выскочили и бросились бежать
в деревню без веников, за что их встретили с строгостью — оттрепали за косы и пообещали еще «выдрать крапивою», отчего они и умолкли, чтобы не навлечь на себя чего-нибудь еще худшего.
То же самое
заходило у него и теперь, когда его приметили
в поле три мужика, наблюдавшие тучу за Долгим
лесом. Егор
в ужасе бежал от своего быка и махал на него руками, крича: «Тпружъ! тпружъ!»
Раньше, видимо, она
в лесу стояла, да — вырубились, кое-где пред воротами и теперь пни торчат, а с боков ограды
лес заходит, двумя чёрными крыльями обнимая голубоглавую церковь и белые корпуса строений.
— Ну, — сказал Пистолет, остановись, — дальше я не пойду с вами. Мне —
в лес. Я ведь
зашел так только… посмотреть — может — неверно? Оказалось — вполне верно! Значит — прощай, что ли, Вавило?
«Что сказать ему? — думала она. — Я скажу, что ложь тот же
лес: чем дальше
в лес, тем труднее выбраться из него. Я скажу: ты увлекся своею фальшивою ролью и
зашел слишком, далеко; ты оскорбил людей, которые были к тебе привязаны и не сделали тебе никакого зла. Поди же, извинись перед ними, посмейся над самим собой, и тебе станет легко. А если хочешь тишины и одиночества, то уедем отсюда вместе».
Был чудный майский вечер, лист только что раз лопушился на березах, осинах, вязах, черемухах и дубах. Черемуховые кусты за вязом были
в полном цвету и еще не осыпались. Соловьи, один совсем близко и другие два или три внизу
в кустах у реки, щелкали и заливались. С реки слышалось далеко пенье возвращавшихся, верно с работы, рабочих; солнце
зашло за
лес и брызгало разбившимися лучами сквозь зелень. Вся сторона эта была светлозеленая, другая, с вязом, была темная. Жуки летали и хлопались и падали.
Дрожит от того хохота старая мельница, так что из щелей мучная пыль пылит,
в лесу всякая лесная нежить, а
в воде водяная — проснулись, забегали, показывается кто тенью из
лесу, кто неясною марой на воде;
заходил и омут, закурился-задымился белым туманом, и пошли по нем круги.
— Я не здешняя… что тебе! Знаешь, люди рассказывают, как жили двенадцать братьев
в темном
лесу и как заблудилась
в том
лесу красная девица.
Зашла она к ним и прибрала им все
в доме, любовь свою на всем положила. Пришли братья и опознали, что сестрица у них день прогостила. Стали ее выкликать, она к ним вышла. Нарекли ее все сестрой, дали ей волюшку, и всем она была ровня. Знаешь ли сказку?
Уже
заходило солнце, синяя полоса колыхалась над
лесом и рекою. Из-под ног во все стороны скакали серые сверчки, воздух гудел от множества мух, слепней и ос. Сочно хрустела трава под ногою,
в реке отражались красноватые облака, он сел на песок, под куст, глядя, как, морщась, колеблется вода, убегая вправо от него тёмно-синей полосой, и как, точно на шёлке, блестят на ней струи.
Вот и месяц величавый
Встал над тихою дубравой:
То из облака блеснет,
То за облако
зайдет;
С гор простерты длинны тени;
И
лесов дремучих сени,
И зерцало зыбких вод,
И небес далекий свод
В светлый сумрак облеченны…
Спят пригорки отдаленны,
Бор заснул, долина спит…
Чу!.. полночный час звучит.