Неточные совпадения
— А вы думали нет? Подождите, я и вас проведу, — ха, ха, ха! Нет, видите ли-с, я вам всю
правду скажу. По поводу всех этих вопросов, преступлений, среды, девочек мне вспомнилась теперь, — а впрочем, и всегда интересовала меня, — одна ваша статейка. «О преступлении»… или как там у вас,
забыл название, не помню. Два месяца назад имел удовольствие в «Периодической речи» прочесть.
И хоть я и далеко стоял, но я все, все видел, и хоть от окна действительно трудно разглядеть бумажку, — это вы
правду говорите, — но я, по особому случаю, знал наверно, что это именно сторублевый билет, потому что, когда вы стали давать Софье Семеновне десятирублевую бумажку, — я видел сам, — вы тогда же взяли со стола сторублевый билет (это я видел, потому что я тогда близко стоял, и так как у меня тотчас явилась одна мысль, то потому я и не
забыл, что у вас в руках билет).
— Потому что Алексей, я говорю про Алексея Александровича (какая странная, ужасная судьба, что оба Алексеи, не
правда ли?), Алексей не отказал бы мне. Я бы
забыла, он бы простил… Да что ж он не едет? Он добр, он сам не знает, как он добр. Ах! Боже мой, какая тоска! Дайте мне поскорей воды! Ах, это ей, девочке моей, будет вредно! Ну, хорошо, ну дайте ей кормилицу. Ну, я согласна, это даже лучше. Он приедет, ему больно будет видеть ее. Отдайте ее.
― Как вы гадки, мужчины! Как вы не можете себе представить, что женщина этого не может
забыть, ― говорила она, горячась всё более и более и этим открывая ему причину своего раздражения. ― Особенно женщина, которая не может знать твоей жизни. Что я знаю? что я знала? ― говорила она, ― то, что ты скажешь мне. А почем я знаю,
правду ли ты говорил мне…
Человек никогда не должен
забывать свое достоинство, не
правда ли?
Во имя некоторой бесспорной
правды демократии, идущей на смену нашей исконной неправде, мы готовы были
забыть, что религия демократии, как она была провозглашена Руссо и как была осуществляема Робеспьером, не только не освобождает личности и не утверждает ее неотъемлемых прав, но совершенно подавляет личность и не хочет знать ее автономного бытия.
— Еще бы не помнить! — отвечал за него Леонтий. — Если ее
забыл, так кашу не
забывают… А Уленька
правду говорит: ты очень возмужал, тебя узнать нельзя: с усами, с бородой! Ну, что бабушка? Как, я думаю, обрадовалась! Не больше, впрочем, меня. Да радуйся же, Уля: что ты уставила на него глаза и ничего не скажешь?
— Ваша
правда… На буфете
забыл…
— Друг мой, ты говоришь совершенную
правду о том, что честно и бесчестно. Но только я не знаю, к чему ты говоришь ее, и не понимаю, какое отношение может она иметь ко мне. Я ровно ничего тебе не говорил ни о каком намерении рисковать спокойствием жизни, чьей бы то ни было, ни о чем подобном. Ты фантазируешь, и больше ничего. Я прошу тебя, своего приятеля, не
забывать меня, потому что мне, как твоему приятелю, приятно проводить время с тобою, — только. Исполнишь ты мою приятельскую просьбу?
И мы перестаем чувствовать эту свою плотяность,
забываем о ней, когда искусство показывает нам нашу подлинную телесность, нас же самих в достойном образе бытия: божественные изваяния эллинов, запечатлевшие некую
правду человеческого тела, дают это высшее знание о нашей телесности.
— Д-да, — ответил он задумчиво, — я знаю… Я виноват перед тобою, мальчик, и ты постараешься когда-нибудь
забыть это, не
правда ли?
Царь не дал ничего. Нищий сказал: «Царь, ты, видно,
забыл, что бог всем один отец; мы все братья, и нам всем делиться надо». Тогда царь остановился и сказал: «Ты
правду говоришь, мы братья и нам делиться надо», — и дал нищему золотую деньгу. Нищий взял золотую деньгу и сказал: «Ты мало дал; разве так делятся с братьями? Надо делить поровну. У тебя миллион денег, а ты мне дал одну». Тогда царь сказал: «То
правда, что у меня миллион денег, а я тебе дал одну; но у меня и братьев столько же, сколько денег».
Но на этот раз случилось, как нарочно, что он сказал
правду и, как нарочно,
правду эту он и сам
забыл.
— Эге! Да с вами надо осторожнее. Черт знает, вы и тут яду влили. А кто знает, может быть, вы мне и враг? Кстати, ха-ха-ха! И
забыл спросить:
правда ли мне показалось, что вам Настасья Филипповна что-то слишком нравится, а?
— И это
правда. Верите ли, дивлюсь на себя, как говорить по-русски не
забыл. Вот с вами говорю теперь, а сам думаю: «А ведь я хорошо говорю». Я, может, потому так много и говорю. Право, со вчерашнего дня все говорить по-русски хочется.
Наконец об нем хватилась
И пошла за ним, и, сев
Перед ним,
забыла гнев,
Красоваться снова стала
И с улыбкою сказала:
«Здравствуй, зеркальце! скажи
Да всю
правду доложи...
— Ехавши сюда, ночевала я в одном селе —
забыла, как оно называется. Разговорилась с хозяевами — люди они простые, хорошие. Зашла у нас речь про ваши Луповицы. И они говорили,
правду иль нет, этого я уж не знаю, будто здешние господа какую-то особую веру в тайне содержат.
— Что я там
забыла… срам один! Здесь-то я хоть и в экономках служу, никому до меня дела нет, а там… Нет, видно, пословица
правду говорит: кто старое помянет, тому глаз вон!
Здесь нужно великое уменье взять какую-нибудь мелочишку, ничтожный, бросовый штришок, и получится страшная
правда, от которой читатель в испуге
забудет закрыть рот.
— Не про деньги говорю, про родительское благословенье, — горячо заговорил Сергей Андреич. — Аль
забыл, что благословенье отчее домы чад утверждает, аль не помнишь, коль хулен оставивый отца и на сколь проклят от Господа раздражаяй матерь свою?.. Нехорошо, Алексей Трифоныч, — нехорошо!.. Бог покарает тебя!.. Мое дело сторона, а стерпеть не могу, говорю тебе по любви, по
правде: нехорошо делаешь, больно нехорошо.
Одного настоящего эмигранта нашел я,
правда, в 1867 году, хотя по происхождению и не русского, но из России и даже прямо из петербургской интеллигенции 60-х годов. О нем у нас совсем
забыли, а это была оригинальная фигура, и на ее судьбу накинут как бы флер некоторой таинственности.
Те, кои,
правду возлюбя,
На темном сердца дне читали,
Конечно, знают про себя,
Что если женщина в печали
Сквозь слез, украдкой, как-нибудь,
Назло привычке и рассудку,
Забудет в зеркало взглянуть, —
То грустно ей уж не на шутку.
…По
правде говоря, эта женщина единственный верный, настоящий мой человек. И, в сущности, она и должна быть моей женой. Ту я
забыл.
Забыл. И все-таки спасибо за это морфию…
Вся
правда в том, — прибавила она, — что теперь обстоятельства мои вдруг так сошлись, что мне необходимо надо было узнать наконец всю
правду об участи этого несчастного письма, а то я было уж стала
забывать о нем… потому что я вовсе не из этого только принимала вас у себя, — прибавила она вдруг.
Правда, он стал уверять потом, что
забыл, и, когда догадался, мигом стал вынимать пятьдесят рублей, но заторопился и даже закраснелся.
— Вы уверяете, что слышали, а между тем вы ничего не слышали.
Правда, в одном и вы справедливы: если я сказал, что это дело «очень простое», то
забыл прибавить, что и самое трудное. Все религии и все нравственности в мире сводятся на одно: «Надо любить добродетель и убегать пороков». Чего бы, кажется, проще? Ну-тка, сделайте-ка что-нибудь добродетельное и убегите хоть одного из ваших пороков, попробуйте-ка, — а? Так и тут.
Они и слов не находили, чтобы выразить свое удовольствие.
Правда, они уже искренне успели
забыть о тех минутах, когда каждый из них невольно подумывал: «Потише бы немножко».
— Что ж, я говорю
правду, мне это больно; я никогда не
забуду, что сказала тебе. Я ведь и в ту минуту этого не чувствовала, а так сказала.
— Слушайте, Ромочка: нет,
правда, не
забывайте нас. У меня единственный человек, с кем я, как с другом, — это вы. Слышите? Только не смейте делать на меня таких бараньих глаз. А то видеть вас не хочу. Пожалуйста, Ромочка, не воображайте о себе. Вы и не мужчина вовсе.
— Все это, не спорю,
правда, — начала она, — но ты
забываешь, что мне, после моего первого несчастного брака, страшно даже подумать выйти когда-нибудь опять замуж.
Жизнь человечества была наполнена именно средствами, очень дурными, о цели же в пути
забывали, да и, по
правде сказать, цель не может ничего оправдать, она совершенно отвлеченна и есть продукт разрыва.
Когда обвиняют рабочих в том, что они не понимают верховной ценности личности, подозрительно относятся к
правде персонализма и полагаются исключительно на коллективы, то
забывают, что изолированный рабочий совершенно беспомощен и раздавлен, в профессиональном же союзе или социалистической партии он делается силой и может бороться за улучшение своего положения.
— Я, то есть собственно, помолиться спервоначалу зашел-с, — степенно и учтиво, как будто ничего и не произошло, отвечал бродяга; даже не то что степенно, а почти с достоинством. Давешней «дружеской» фамильярности не было и в помине. Видно было человека делового и серьезного,
правда напрасно обиженного, но умеющего
забывать и обиды.
—
Правда,
правда. Сидит у садовой решетки. Отсюда, — отсюда в шагах трехстах, я думаю. Я поскорее мимо него, но он меня видел. Вы не знали? В таком случае очень рад, что не
забыл передать. Вот этакой-то всего опаснее на случай, если с ним револьвер, и, наконец, ночь, слякоть, естественная раздражительность, — потому что ведь каковы же его обстоятельства-то, ха-ха! Как вы думаете, зачем он сидит?
Умоляю вас, наконец (так и было выговорено: умоляю), сказать мне всю
правду, безо всяких ужимок, и если вы при этом дадите мне обещание не
забыть потом никогда, что я говорила с вами конфиденциально, то можете ожидать моей совершенной и впредь всегдашней готовности отблагодарить вас при всякой возможности».
— Eh bien, Justine, [Да так, Жюстина (фр.).] — возразила она, — он очень постарел, но, мне кажется, он все такой же добрый. Подайте мне перчатки на ночь, приготовьте к завтрашнему дню серое платье доверху; да не
забудьте бараньих котлет для Ады…
Правда, их здесь трудно найти; но надо постараться.
Паншин возражал раздражительно и резко, объявил, что умные люди должны все переделать, и занесся наконец до того, что,
забыв свое камер-юнкерское звание и чиновничью карьеру, назвал Лаврецкого отсталым консерватором, даже намекнул —
правда, весьма отдаленно — на его ложное положение в обществе.
Правда, что все эти"понеже"и"поелику", которыми так богаты наши бюрократические предания, такими же чиновниками изобретены и прописаны, как и те, которые ныне ограничиваются фельдъегерским окриком: пошел! — но не нужно
забывать, что первые изобретатели"понеже"были люди свежие, не замученные, которым в охотку было изобретать.
О, любите меня, не оставляйте меня, потому что я вас так люблю в эту минуту, потому что я достойна любви вашей, потому что я заслужу ее… друг мой милый! На будущей неделе я выхожу за него. Он воротился влюбленный, он никогда не
забывал обо мне… Вы не рассердитесь за то, что я об нем написала. Но я хочу прийти к вам вместе с ним; вы его полюбите, не
правда ли?..
— Да, — продолжал он ласково, — это
правда, Зина, я все еще тебя люблю, я постараюсь
забыть… — сдавленным шепотом проговорил он последние слова.
— Не
правда ли, как Вольдемар (она
забыла, верно, мое имя) похож на свою maman? — и сделала такой жест глазами, что князь, должно быть, догадавшись, чего она хотела, подошел ко мне и с самым бесстрастным, даже недовольным выражением лица протянул мне свою небритую щеку, в которую я должен был поцеловать его.
Правда, сама она была очень мила, но я вышел оттуда с ужасной злобой и не хочу этого
забыть.
Алеша довольно часто бывал у Наташи, но все на минутку; один раз только просидел у ней несколько часов сряду; но это было без меня. Входил он обыкновенно грустный, смотрел на нее робко и нежно; но Наташа так нежно, так ласково встречала его, что он тотчас же все
забывал и развеселялся. Ко мне он тоже начал ходить очень часто, почти каждый день.
Правда, он очень мучился, но не мог и минуты пробыть один с своей тоской и поминутно прибегал ко мне за утешением.
Я
забывал все плохое, что видел в этих учителях жизни, чувствовал только их спокойное упорство, за которым — мне казалось — скрыта непоколебимая вера учителей в свою
правду, готовность принять за
правду все муки.
[
Забудем старые обиды, не
правда ли? (фр.).]
— Не
забудьте, что быть специалистом-моряком еще недостаточно, и что надо, кроме того, быть и образованным человеком… Тогда и самая служба сделается интереснее и осмысленнее, и плавания полезными и поучительными… А ведь все мы, господа, питомцы одного и того же морского корпуса, не можем похвалиться общим образованием. Все мы «учились чему-нибудь и как-нибудь»… Не
правда ли?
— А, мистер Берко, — сказала барыня, и лозищане заметили, что она немного рассердилась. — Скажите, пожалуйста, я и
забыла! А впрочем, ваша
правда, ясновельможный мистер Борк! В этой проклятой стороне все мистеры, и уже не отличишь ни жида, ни хлопа, ни барина… Вот и эти (она указала на лозищан) снимут завтра свои свитки,
забудут бога и тоже потребуют, чтобы их звать господами…
— Ах, Иван, Иван, — сказал Матвей с такой горечью, что Дыму что-то как бы укололо и он заворочался на месте. —
Правду, видно, говорит этот Берко: ты уже скоро
забудешь и свою веру…
Ты меня смешишь желанием непременно сыграть мою свадьбу. Нет! любезный друг. Кажется, не доставлю тебе этого удовольствия. Не
забудь, что мне 4 мая стукнуло 43 года.
Правда, что я еще молодой жених в сравнении с Александром Лукичом; но предоставляю ему право быть счастливым и за себя и за меня. Ты мне ни слова не говоришь об этой оригинальной женитьбе. Все кажется, что одного твоего письма я не получил…
— Вот — умер человек, все знали, что он — злой, жадный, а никто не знал, как он мучился, никто. «Меня добру-то
забыли поучить, да и не нужно было это, меня в жулики готовили», — вот как он говорил, и это — не шутка его, нет! Я знаю! Про него будут говорить злое, только злое, и зло от этого увеличится — понимаете? Всем приятно помнить злое, а он ведь был не весь такой, не весь! Надо рассказывать о человеке всё — всю
правду до конца, и лучше как можно больше говорить о хорошем — как можно больше! Понимаете?