Неточные совпадения
Ключом хлынула вверх алая, как надречная калина, высокая дворянская
кровь и выкрасила весь обшитый золотом
желтый кафтан его.
Лютов, в измятом костюме, усеянном рыжими иглами хвои, имел вид человека, только что — очнувшегося после сильного кутежа. Лицо у него
пожелтело, белки полуумных глаз налиты
кровью; он, ухмыляясь, говорил невесте, тихо и сипло...
Размахивая палкой, делая даме в углу приветственные жесты рукою в
желтой перчатке, Корвин важно шел в угол, встречу улыбке дамы, но, заметив фельетониста, остановился, нахмурил брови, и концы усов его грозно пошевелились, а матовые белки глаз налились
кровью. Клим стоял, держась за спинку стула, ожидая, что сейчас разразится скандал, по лицу Робинзона, по его растерянной улыбке он видел, что и фельетонист ждет того же.
И бабушка настояла, чтоб подали кофе. Райский с любопытством глядел на барыню, набеленную пудрой, в локонах, с розовыми лентами на шляпке и на груди, значительно открытой, и в ботинке пятилетнего ребенка, так что
кровь от этого прилила ей в голову. Перчатки были новые,
желтые, лайковые, но они лопнули по швам, потому что были меньше руки.
Учитель был
желтый, лысый, у него постоянно текла
кровь из носа, он являлся в класс, заткнув ноздри ватой, садился за стол, гнусаво спрашивал уроки и вдруг, замолчав на полуслове, вытаскивал вату из ноздрей, разглядывал ее, качая головою. Лицо у него было плоское, медное, окисшее, в морщинах лежала какая-то прозелень, особенно уродовали это лицо совершенно лишние на нем оловянные глаза, так неприятно прилипавшие к моему лицу, что всегда хотелось вытереть щеки ладонью.
Сторож сбегал куда-то и вернулся с огарком и затрепанной книгой. Когда он зажег свечку, то девушки увидели десятка два трупов, которые лежали прямо на каменном полу правильными рядами — вытянутые,
желтые, с лицами, искривленными предсмертными судорогами, с раскроенными черепами, со сгустками
крови на лицах, с оскаленными зубами.
Ситцевая юбка была изорвана, и
кровь на ней разного цвета — пятно бурое, пятно жирное, алое. Свет «молнии» показался мне
желтым и живым, а ее лицо бумажным, белым, нос заострен.
На клоке марли на столе лежал шприц и несколько ампул с
желтым маслом. Плач конторщика донесся из-за двери, дверь прикрыли, фигура женщины в белом выросла у меня за плечами. В спальне был полумрак, лампу сбоку завесили зеленым клоком. В зеленоватой тени лежало на подушке лицо бумажного цвета. Светлые волосы прядями обвисли и разметались. Нос заострился, и ноздри были забиты розоватой от
крови ватой.
На секунду у двери. Тот — тупо топает вверх, сюда. Только бы дверь! Я умолял дверь, но она деревянная; заскрипела, взвизгнула. Вихрем мимо — зеленое, красное,
желтый Будда — я перед зеркальной дверью шкафа: мое бледное лицо, прислушивающиеся глаза, губы… Я слышу — сквозь шум
крови — опять скрипит дверь… Это он, он.
Тут. Я увидел: у старухиных ног — куст серебристо-горькой полыни (двор Древнего Дома — это тот же музей, он тщательно сохранен в доисторическом виде), полынь протянула ветку на руку старухе, старуха поглаживает ветку, на коленях у ней — от солнца
желтая полоса. И на один миг: я, солнце, старуха, полынь,
желтые глаза — мы все одно, мы прочно связаны какими-то жилками, и по жилкам — одна общая, буйная, великолепная
кровь…
А он мало спустя опять зашипел, да уже совсем на другой манер, — как птица огненная, выпорхнул с хвостом, тоже с огненным, и огонь необыкновенно какой, как
кровь красный, а лопнет, вдруг все
желтое сделается и потом синее станет.
Сквозь рыхлую их поверхность, изрезанную бесчисленным множеством мелких трещин и приподнятую, как скорлупа, начали пробиваться кое-где
желтые, розовые и красные, как
кровь, стебельки цикория.
А рядом с ним был положен тёмный труп, весь изорванный, опухший, в красных, синих и
жёлтых пятнах. Кто-то закрыл лицо его голубыми и белыми цветами, но Евсей видел из-под них кость черепа, клок волос, слепленных
кровью, и оторванную раковину уха.
Ее брови поползли вверх вместе с
желтой кожей лба, она порезала ножом палец себе и, высасывая
кровь, опустилась на стул, но, тотчас же вскочив, сказала...
Лежал он на спине, ногами к открытому месту, голову слегка запрятав в кусты: будто, желая покрепче уснуть, прятался от солнца; отвел Саша ветку с поредевшим
желтым листом и увидел, что матрос смотрит остекленело, а рот черен и залит
кровью; тут же и браунинг — почему-то предпочел браунинг.
Трудные переходы, пыль, жара, усталость, сбитые до
крови ноги, коротенькие отдыхи днем, мертвый сон ночью, ненавистный рожок, будящий чуть свет. И всё поля, поля, не похожие на родные, покрытые высокою зеленою, громко шелестящею длинными шелковистыми листьями кукурузой или тучной пшеницей, уже начинавшей кое-где
желтеть.
Она приподняла голову, посмотрела на него, медленно облизывая губы, — лицо Жукова показалось ей страшным:
желтое, синее, глаза, налитые
кровью, казались ранами. Полуодетый, он стоял у кровати, оскалив зубы, и тыкал в рот себе зубной щеткой.
Выкатившись из двери своей комнаты, круглый и ленивый, он, покрякивая, садился на пол, на край приямка, спуская в него голые ноги, как в могилу; вытягивал перед лицом короткие лапы, рассматривал их на огонь прищуренным зеленым глазом и, любуясь густой
кровью, видной сквозь
желтую кожу, заводил часа на два странный разговор, угнетавший меня.
С ободранного тополя внезапно оторвался
желтый дырявый лист и, кружась, поплыл книзу — и сразу вихрем в голове закружились: взмах белого платка, выстрелы,
кровь.