Неточные совпадения
— А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то
с чем будешь? — восклицала Соня. — Разве это теперь возможно? Ну как ты
с матерью будешь говорить? (О,
с ними-то,
с ними-то что теперь будет!) Да что я! Ведь ты уж бросил мать и
сестру. Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то
прожить! Что
с тобой теперь будет!
— Как же-с? — кротко и совестливо возразил Иван Матвеевич. —
Сестра убыток понесет несправедливо. Она бедная вдова,
живет только тем, что
с дома получит; да разве на цыплятах и яйцах выручит кое-что на одежонку ребятишкам.
Она как будто очнулась; почувствовала всю трудность без притворства и хвастовства удержаться на той высоте, на которую она хотела подняться; кроме того, она почувствовала всю тяжесть этого мира горя, болезней, умирающих, в котором она
жила; ей мучительны показались те усилия, которые она употребляла над собой, чтобы любить это, и поскорее захотелось на свежий воздух, в Россию, в Ергушово, куда, как она узнала из письма, переехала уже ее
сестра Долли
с детьми.
В сентябре Левин переехал в Москву для родов Кити. Он уже
жил без дела целый месяц в Москве, когда Сергей Иванович, имевший именье в Кашинской губернии и принимавший большое участие в вопросе предстоящих выборов, собрался ехать на выборы. Он звал
с собою и брата, у которого был шар по Селезневскому уезду. Кроме этого, у Левина было в Кашине крайне нужное для
сестры его, жившей за границей, дело по опеке и по получению денег выкупа.
— Благодарствуйте, что сдержали слово, — начала она, — погостите у меня: здесь, право, недурно. Я вас познакомлю
с моей
сестрою, она хорошо играет на фортепьяно. Вам, мсьё Базаров, это все равно; но вы, мсьё Кирсанов, кажется, любите музыку; кроме
сестры, у меня
живет старушка тетка, да сосед один иногда наезжает в карты играть: вот и все наше общество. А теперь сядем.
Они уехали, а мы остались одни
с няней Анной Трофимовной, и все
жили внизу, в одной комнате. Помню я, сидим мы вечером, няня качает
сестру и носит по комнате: у нее животик болел, а я куклу одеваю. А Параша, девушка наша, и дьячиха сидят у стола, пьют чай и разговаривают; и всё про Пугачева. Я куклу одеваю, а сама все слушаю, какие страсти дьячиха рассказывает.
— Странный, не правда ли? — воскликнула Лидия, снова оживляясь. Оказалось, что Диомидов — сирота, подкидыш; до девяти лет он воспитывался старой девой,
сестрой учителя истории, потом она умерла, учитель спился и тоже через два года помер, а Диомидова взял в ученики себе резчик по дереву, работавший иконостасы. Проработав у него пять лет, Диомидов перешел к его брату, бутафору, холостяку и пьянице,
с ним и
живет.
Сестры Сомовы
жили у Варавки, под надзором Тани Куликовой: сам Варавка уехал в Петербург хлопотать о железной дороге, а оттуда должен был поехать за границу хоронить жену. Почти каждый вечер Клим подымался наверх и всегда заставал там брата, играющего
с девочками. Устав играть, девочки усаживались на диван и требовали, чтоб Дмитрий рассказал им что-нибудь.
Жена, кругленькая, розовая и беременная, была неистощимо ласкова со всеми. Маленьким, но милым голосом она, вместе
с сестрой своей, пела украинские песни.
Сестра, молчаливая,
с длинным носом,
жила прикрыв глаза, как будто боясь увидеть нечто пугающее, она молча, аккуратно разливала чай, угощала закусками, и лишь изредка Клим слышал густой голос ее...
Была уже при мне девою лет двадцати четырех и
жила с отцом вместе
с теткой,
сестрой покойной матери.
Обыкновенно он
с матерью и
сестрой жил летом в материнском большом подмосковном имении.
«Леонтий, бабушка! — мечтал он, — красавицы троюродные
сестры, Верочка и Марфенька! Волга
с прибрежьем, дремлющая, блаженная тишь, где не
живут, а растут люди и тихо вянут, где ни бурных страстей
с тонкими, ядовитыми наслаждениями, ни мучительных вопросов, никакого движения мысли, воли — там я сосредоточусь, разберу материалы и напишу роман. Теперь только закончу как-нибудь портрет Софьи, распрощаюсь
с ней — и dahin, dahin! [туда, туда! (нем.)]»
В это время он женился на дочери содержателя меблированных комнат,
с которой он познакомился у своей
сестры, а
сестра жила с его отцом в доме, купленном для нее на Тверском бульваре.
— Нашел чему приравнять! Между братом да
сестрой никакой церемонности нет, а у них как? Он встанет, пальто наденет и сидит, ждет, покуда самовар принесешь. Сделает чай, кликнет ее, она тоже уж одета выходит. Какие тут брат
с сестрой? А ты так скажи: вот бывает тоже, что небогатые люди, по бедности,
живут два семейства в одной квартире, — вот этому можно приравнять.
Каждый
живи, как хочешь; только огромнейшее большинство, 99 человек из 100,
живут так, как мы
с сестрою показываем тебе, потому что это им приятнее и выгоднее.
…Восемь лет спустя, в другой половине дома, где была следственная комиссия,
жила женщина, некогда прекрасная собой,
с дочерью-красавицей,
сестра нового обер-полицмейстера.
Женя,
сестра Лидии, поселилась
с нами
с 1914 года, и после этого мы и доныне
живем вместе.
Какие отношения были у Галактиона
с Харитиной, никто не знал, но все говорили, что он
живет с ней, и удивлялись отчаянной смелости бывшей исправницы грешить на глазах у
сестры.
Знали его и образованные люди Божьи, и монахи
с монахинями, и
сестры женских общин, приведенные к познанию тайны сокровенной, слыхали о нем по всем городам, по всем селам и деревням, где только
живут хлысты.
Брат и
сестры жили дружно; последние даже благоговели перед младшим братом и здоровались
с ним не иначе, как кланяясь до земли и целуя его руку.
Там у него двоюродная
сестра проживала, мать Платонида. Ей сдал Максим Чапурин дочь свою
с рук на руки.
— Худых дел у меня не затеяно, — отвечал Алексей, — а тайных дум, тайных страхов довольно… Что тебе поведаю, — продолжал он, становясь перед Пантелеем, — никто доселе не знает. Не говаривал я про свои тайные страхи ни попу на духу, ни отцу
с матерью, ни другу, ни брату, ни родной
сестре… Тебе все скажу… Как на ладонке раскрою… Разговори ты меня, Пантелей Прохорыч, научи меня, пособи горю великому. Ты много на свете
живешь, много видал, еще больше того от людей слыхал… Исцели мою скорбь душевную.
Живя у матушки моей, еще в январе 1863 года, я предлагал ей поселиться в Нижнем. Тогда
сестра моя оставалась подолгу в деревне
с своим мужем, и мне искренно хотелось остаться на неопределенное время при моей старушке.
И мы в редакции решили так, что я уеду недель на шесть в Нижний и там,
живя у
сестры в полной тишине и свободный от всяких тревог, напишу целую часть того романа, который должен был появляться
с января 1865 года. Роман этот я задумывал еще раньше. Его идея навеяна была тогдашним общественным движением, и я его назвал"Земские силы".
Зимой в 1863 году поехал я на свидание
с моей матерью и
пожил при ней некоторое время. В Нижнем
жила и моя
сестра с мужем. Я вошел в тогдашнее нижегородское общество. И там театральное любительство уже процветало. Меня стали просить ставить"Однодворца"и играть в нем. Я согласился и не только сыграл роль помещика, но и выступил в роли графа в одноактной комедии Тургенева"Провинциалка".
Евгения Тур, то есть графиня Салиас (
сестра Сухово-Кобылина), работала в"Библиотеке"довольно долго; но до смерти ее я никогда ее не видал. Она
жила тогда постоянно в Париже и очень усердно делала для нас извлечения из французских и английских книг. От нее приходили очень веские пакеты
с листами большого формата, исписанными ее крупным мужским почерком набело.
Она
жила с своей старшей
сестрой, танцовщицей Марьей Александровной, у Владимирской церкви, в доме барона Фредерикса. Я нашел ее такой обаятельной, как и на сцене, и мое авторское чувство не мог не ласкать тот искренний интерес,
с каким она отнеслась к моей пьесе. Ей сильно хотелось сыграть роль Верочки еще в тот же сезон, но
с цензурой разговоры были долгие.
В России у меня ведь тоже не было ни одной связи. Студентом, в Казани и Дерпте, я годами
жил без привязанности, а более мечтательная, чем реальная любовь к девушке, на которой я хотел жениться, кончилась ничем. Единственная моя дружба
с моей кузиной пострадала от романа"Жертва вечерняя", а родная
сестра моя писала мне редко и совсем не входила в мою жизнь.
Нижегородская гимназия — Первые задатки — Страсть к чтению — Гувернеры — Дворовые — Николаевская эпоха — Круг чтения — Театр — Чем
жило общество — Литераторы Мельников-Печорский и Авдеев — Мои дяди — Поездка в Москву — Париж на Тверской — Островский в Малом театре — Щепкин — Другие знаменитости — Садовский — Шуйский — Театральная масленица — Дружба
с сестрой — Обязан женщинам многим — Босяков тогда не было — Василий Теркин — Итоги воспитывающей среды
И во мне, и в
сестре моей, и в наших приятельницах
жило, напротив, всегдашнее ласковое чувство к девчатам, к мальчикам, к молодухам и старухам. Мы ходили в лес и поле
с ребятами сбирать грибы, ягоды, цветы, не испытывая никакого брезгливо-дворянского чувства.
Татьяна даже не хотела переселиться к нам в дом и продолжала
жить у своей
сестры, вместе
с Асей. В детстве я видывал Татьяну только по праздникам, в церкви. Повязанная темным платком,
с желтой шалью на плечах, она становилась в толпе, возле окна, — ее строгий профиль четко вырезывался на прозрачном стекле, — и смиренно и важно молилась, кланяясь низко, по-старинному. Когда дядя увез меня, Асе было всего два года, а на девятом году она лишилась матери.
— Ну, со всеми делами справился, — сказал он. — Сегодня бы и домой ехать, да вот
с Егором еще забота. Надо его пристроить.
Сестра говорила, что тут где-то ее подружка
живет, Настасья Петровна, так вот, может, она его к себе на квартиру возьмет.
Мне становилось все противнее смотреть на это веселое, равнодушное лицо, слушать этот тон, каким говорят только
с маленькими детьми. Ведь тут целая трагедия: полгода назад мать, случайно вошедши к
сестре, вырвала из ее рук морфий, которым она хотела отравиться, чтоб не
жить недужным паразитом… И вот этот противный тон, эта развязность, показывающая, как мало дела всем посторонним до этой трагедии.
В комнате, даже слишком небольшой, было человек семь, а
с дамами человек десять. Дергачеву было двадцать пять лет, и он был женат. У жены была
сестра и еще родственница; они тоже
жили у Дергачева. Комната была меблирована кое-как, впрочем достаточно, и даже было чисто. На стене висел литографированный портрет, но очень дешевый, а в углу образ без ризы, но
с горевшей лампадкой. Дергачев подошел ко мне, пожал руку и попросил садиться.
Две детские комнаты, в которых я
жил вместе
с сестрой, выкрашенные по штукатурке голубым цветом, находившиеся возле спальной, выходили окошками в сад, и посаженная под ними малина росла так высоко, что на целую четверть заглядывала к нам в окна, что очень веселило меня и неразлучного моего товарища — маленькую сестрицу.
Тогда все тому подивилися, свита до земли преклонилася. Честной купец дал свое благословение дочери меньшой, любимой и молодому принцу-королевичу. И проздравили жениха
с невестою
сестры старшие завистные и все слуги верные, бояре великие и кавалеры ратные, и нимало не медля принялись веселым пирком да за свадебку, и стали
жить да поживать, добра наживать. Я сама там была, пиво-мед пила, по усам текло, да в рот не попало.
Сад, впрочем, был хотя довольно велик, но не красив: кое-где ягодные кусты смородины, крыжовника и барбариса, десятка два-три тощих яблонь, круглые цветники
с ноготками, шафранами и астрами, и ни одного большого дерева, никакой тени; но и этот сад доставлял нам удовольствие, особенно моей сестрице, которая не знала ни гор, ни полей, ни лесов; я же изъездил, как говорили, более пятисот верст: несмотря на мое болезненное состояние, величие красот божьего мира незаметно ложилось на детскую душу и
жило без моего ведома в моем воображении; я не мог удовольствоваться нашим бедным городским садом и беспрестанно рассказывал моей
сестре, как человек бывалый, о разных чудесах, мною виденных; она слушала
с любопытством, устремив на меня полные напряженного внимания свои прекрасные глазки, в которых в то же время ясно выражалось: «Братец, я ничего не понимаю».
Лука Никонович был женат, по приказанию родительскому, на богатой девушке, которой он не любил и
с которою в жизни не нашел никакого утешения; но
сестру свою, Ульяну Никоновну, он выдал замуж за мирового посредника Звягина по взаимной склонности и
жил с зятем в большой дружбе, любил
сестру, разделился
с нею по-братски, крестил ее детей и заботился поокруглить и расширить небольшой наследственный зятнин участок.
— Нет, monsieur Белоярцев, — отвечала
с своей всегдашней улыбкой Мечникова, — я не могу так
жить: я люблю совершенную независимость, и к тому же у меня есть
сестра, ребенок, которая в нынешнем году кончает курс в пансионе. Я на днях должна буду взять к себе
сестру.
— Извините меня, я не люблю разговаривать стоя, — произнес Розанов и, севши
с нарочитою бесцеремонностью, начал: — Само собою разумеется, и вам, и вашей супруге известно, что здесь, в Петербурге,
живет ее
сестра, а ваша свояченица Лизавета Егоровна Бахарева.
Вообще было много оснований
с большою обстоятельностью утверждать, что политичность Рогнеды Романовны, всех ее
сестер и самой маркизы много выигрывала от того, что они не знали ничего такого, что стоило бы скрывать особенно ловкими приемами, но умели
жить как-то так, что как-то всем о них хотелось расспросить.
Пушкина на первых же шагах обругал, отца раскритиковал: «зачем, зачем, говорит, анахоретом
живет?» — «Для тебя же
с сестрой, говорю, батюшка так
живет».
Любовь к Шатову по-прежнему
жила в сердце молодой девушки и перспектива брака
с ним по истечение года траура была светлой точкой на горизонте ее не особенно веселой жизни. Расходясь во вкусах
с сестрой и теткой, она
жила среди них одинокой. Отводила она душу лишь в беседе
с Антоном Михайловичем, бывшим, по праву жениха, ежедневно, и
с его другом Карнеевым, часто навещавшим половину княжен.
Княжна Маргарита Дмитриевна согласилась
жить вместе
с теткой. О согласии покорной во всем
сестре княжны Лиды нечего было и говорить, тем более, что в Москве
жил Шатов. Он был единственным яблоком раздора между
сестрами.
А у него, оказывается, была старушка мать и
сестра, старая барышня, которые
с ним
жили, вот как у нашего Михина…
Он был, по их речам, и страшен и злонравен. И, верно, Душенька
с чудовищем
жила. Советы скромности в сей час она забыла,
Сестры ли в том виной, судьба ли то, иль рок, Иль Душенькин то был порок, Она, вздохнув,
сестрам открыла, Что только тень одну в супружестве любила, Открыла, как и где приходит тень на срок, И происшествия подробно рассказала, Но только лишь сказать не знала, Каков и кто ее супруг, Колдун, иль змей, иль бог, иль дух.
— Скажите, вы хорошо были знакомы
с моей матерью и
сестрами, когда они
жили в Москве?
— В человеке, кроме души, — объяснил он, — существует еще агент, называемый «Архей» — сила жизни, и вот вы этой жизненной силой и продолжаете
жить, пока к вам не возвратится душа… На это есть очень прямое указание в нашей русской поговорке: «души она — положим, мать,
сестра, жена, невеста — не слышит по нем»… Значит, вся ее душа
с ним, а между тем эта мать или жена
живет физическою жизнию, — то есть этим Археем.
— Я женат единственно по своей глупости и по хитрости женской, — сказал он
с ударением. — Я, как вам докладывал, едва не умер, и меня бы, вероятно, отправили в госпиталь; но тут явилась на помощь мне одна благодетельная особа, в доме которой
жила ваша матушка. Особа эта начала ходить за мной, я не говорю уж, как
сестра или мать, но как сиделка, как служанка самая усердная. Согласитесь, что я должен был оценить это.
С ним
живет в избушке
сестра Авгарь, бывшая заболотская скитница Аглаида, а в мире Аграфена Гущина.