Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой.
Поэта пылкий разговор,
И
ум, еще
в сужденьях зыбкой,
И вечно вдохновенный взор, —
Онегину всё было ново;
Он охладительное слово
В устах старался удержать
И думал: глупо мне мешать
Его минутному блаженству;
И без меня пора придет,
Пускай покамест он
живетДа верит мира совершенству;
Простим горячке юных лет
И юный жар и юный бред.
Видно, я очень переменилась
в лице, потому что он долго и пристально смотрел мне
в глаза; я едва не упала без памяти при мысли, что ты нынче должен драться и что я этому причиной; мне казалось, что я сойду с
ума… но теперь, когда я могу рассуждать, я уверена, что ты останешься
жив: невозможно, чтоб ты умер без меня, невозможно!
Притом же иногда, голубчик-кум,
И то приходит
в ум,
Что я ли воровством одна
живу на свете?
Может быть, детский
ум его давно решил, что так, а не иначе следует
жить, как
живут около него взрослые. Да и как иначе прикажете решить ему? А как
жили взрослые
в Обломовке?
Живи он с одним Захаром, он мог бы телеграфировать рукой до утра и, наконец, умереть, о чем узнали бы на другой день, но глаз хозяйки светил над ним, как око провидения: ей не нужно было
ума, а только догадка сердца, что Илья Ильич что-то не
в себе.
«Да, нельзя
жить, как хочется, — это ясно, — начал говорить
в нем какой-то угрюмый, строптивый голос, — впадешь
в хаос противоречий, которых не распутает один человеческий
ум, как он ни глубок, как ни дерзок!
«Увяз, любезный друг, по уши увяз, — думал Обломов, провожая его глазами. — И слеп, и глух, и нем для всего остального
в мире. А выйдет
в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно:
ума его, воли, чувства — зачем это? Роскошь! И
проживет свой век, и не пошевелится
в нем многое, многое… А между тем работает с двенадцати до пяти
в канцелярии, с восьми до двенадцати дома — несчастный!»
— Ну, брат Андрей, и ты то же! Один толковый человек и был, и тот с
ума спятил. Кто же ездит
в Америку и Египет! Англичане: так уж те так Господом Богом устроены; да и негде им жить-то у себя. А у нас кто поедет? Разве отчаянный какой-нибудь, кому жизнь нипочем.
Забыто все, один предлог
в уме; им дышим, им
живем.
Вронский слушал внимательно, но не столько самое содержание слов занимало его, сколько то отношение к делу Серпуховского, уже думающего бороться с властью и имеющего
в этом свои симпатии и антипатии, тогда как для него были по службе только интересы эскадрона. Вронский понял тоже, как мог быть силен Серпуховской своею несомненною способностью обдумывать, понимать вещи, своим
умом и даром слова, так редко встречающимся
в той среде,
в которой он
жил. И, как ни совестно это было ему, ему было завидно.
Нет, уж извини, но я считаю аристократом себя и людей подобных мне, которые
в прошедшем могут указать на три-четыре честные поколения семей, находившихся на высшей степени образования (дарованье и
ум — это другое дело), и которые никогда ни перед кем не подличали, никогда ни
в ком не нуждались, как
жили мой отец, мой дед.
— Я вас знаю мало, — повторил Базаров. — Может быть, вы правы; может быть, точно, всякий человек — загадка. Да хотя вы, например: вы чуждаетесь общества, вы им тяготитесь — и пригласили к себе на жительство двух студентов. Зачем вы, с вашим
умом, с вашею красотою,
живете в деревне?
— Да, — проговорил он, ни на кого не глядя, — беда
пожить этак годков пять
в деревне,
в отдалении от великих
умов! Как раз дурак дураком станешь. Ты стараешься не забыть того, чему тебя учили, а там — хвать! — оказывается, что все это вздор, и тебе говорят, что путные люди этакими пустяками больше не занимаются и что ты, мол, отсталый колпак. [Отсталый колпак —
в то время старики носили ночные колпаки.] Что делать! Видно, молодежь, точно, умнее нас.
— Единодушность надобна, а картошка единодушность тогда показывает, когда ее, картошку,
в землю закопают. У нас деревня 63 двора, а богато
живет только Евсей Петров Кожин, бездонно брюхо, мужик длинной руки, охватистого
ума. Имеются еще трое, ну, они вроде подручных ему, как ундера — полковнику. Он, Евсей, весной знает, что осенью будет, как жизнь пойдет и какая чему цена. Попросишь его: дай на семена! Он — дает…
Она — дочь кухарки предводителя уездного дворянства, начала счастливую жизнь любовницей его, быстро израсходовала старика, вышла замуж за ювелира, он сошел с
ума; потом она
жила с вице-губернатором, теперь
живет с актерами, каждый сезон с новым; город наполнен анекдотами о ее расчетливом цинизме и удивляется ее щедрости: она выстроила больницу для детей, а
в гимназиях, мужской и женской, у нее больше двадцати стипендиатов.
— Возвращаясь к Толстому — добавлю: он учил думать, если можно назвать учением его мысли вслух о себе самом. Но он никогда не учил
жить, не учил этому даже и
в так называемых произведениях художественных,
в словесной игре, именуемой искусством… Высшее искусство — это искусство
жить в благолепии единства плоти и духа. Не отрывай чувства от
ума, иначе жизнь твоя превратится
в цепь неосмысленных случайностей и — погибнешь!
«Да, уничтожать, уничтожать таких… Какой отвратительный, цинический
ум. Нужно уехать отсюда. Завтра же. Я ошибочно выбрал профессию. Что, кого я могу искренно защищать? Я сам беззащитен пред такими, как этот негодяй. И — Марина. Откажусь от работы у нее, перееду
в Москву или Петербург. Там возможно
жить более незаметно, чем
в провинции…»
Робкий
ум мальчика, родившегося среди материка и не видавшего никогда моря, цепенел перед ужасами и бедами, которыми наполнен путь пловцов. Но с летами ужасы изглаживались из памяти, и
в воображении
жили, и пережили молодость, только картины тропических лесов, синего моря, золотого, радужного неба.
Улеглись ли партии? сумел ли он поддержать порядок, который восстановил? тихо ли там? — вот вопросы, которые шевелились
в голове при воспоминании о Франции. «
В Париж бы! — говорил я со вздохом, —
пожить бы там,
в этом омуте новостей, искусств, мод, политики,
ума и глупостей, безобразия и красоты, глубокомыслия и пошлостей, —
пожить бы эпикурейцем, насмешливым наблюдателем всех этих проказ!» «А вот Испания с своей цветущей Андалузией, — уныло думал я, глядя
в ту сторону, где дед указал быть испанскому берегу.
Обязанность его состояла
в том, чтобы содержать
в казематах,
в одиночных заключениях политических преступников и преступниц и содержать этих людей так, что половина их
в продолжение 10 лет гибла, частью сойдя с
ума, частью умирая от чахотки и частью убивая себя: кто голодом, кто стеклом разрезая
жилы, кто вешая себя, кто сжигаясь.
— Помилуй, Леонтий; ты ничего не делаешь для своего времени, ты пятишься, как рак. Оставим римлян и греков — они сделали свое. Будем же делать и мы, чтоб разбудить это (он указал вокруг на спящие улицы, сады и дома). Будем превращать эти обширные кладбища
в жилые места, встряхивать спящие
умы от застоя!
— Ну, да — умнее всех
в городе. И бабушка у него глупа: воспитывать меня хочет! Нет, ты старайся поумнеть мимо его,
живи своим
умом.
«Нет, это не ограниченность
в Тушине, — решал Райский, — это — красота души, ясная, великая! Это само благодушие природы, ее лучшие силы, положенные прямо
в готовые прочные формы. Заслуга человека тут — почувствовать и удержать
в себе эту красоту природной простоты и уметь достойно носить ее, то есть ценить ее, верить
в нее, быть искренним, понимать прелесть правды и
жить ею — следовательно, ни больше, ни меньше, как иметь сердце и дорожить этой силой, если не выше силы
ума, то хоть наравне с нею.
— Не знаю. Может быть, с
ума сойду, брошусь
в Волгу или умру… Нет, я живуч — ничего не будет, но пройдет полгода, может быть, год — и я буду
жить… Дай, Вера, дай мне страсть… дай это счастье!..
Когда он отрывался от дневника и трезво
жил день, другой, Вера опять стояла безукоризненна
в его
уме. Сомнения, подозрения, оскорбления — сами по себе были чужды его натуре, как и доброй, честной натуре Отелло. Это были случайные искажения и опустошения, продукты страсти и неизвестности, бросавшей на все ложные и мрачные краски.
Разумеется, для человечества, насколько оно
живет в плоскости
ума, а следовательно, до известной степени обречено на науку и философию, должна иметь силу этика
ума, существует обязанность логической честности, борьбы с умственной ленью, добросовестного преодоления преодолимых трудностей, но религиозно перед человеком ставится еще высшая задача — подняться над
умом, стать выше
ума, и именно этот путь указуют люди христианского, религиозного подвига [На основании сказанного определяется и наш ответ на вопрос о «преображении разума», поставленный кн.
Рассуждая же
в восходящем направлении (ανιόντες), скажем, что она не есть душа, или
ум, не имеет ни фантазии, ни представления, ни слова, ни разумения; не высказывается и не мыслится; не есть число, или строй, или величина, или малость, или равенство, или неравенство, или сходство, или несходство; она не стоит и не движется, не покоится и не имеет силы, не есть сила или свет; не
живет и не есть жизнь; не сущность, не вечность и не время; не может быть доступна мышлению; не ведение, не истина; не царство и не мудрость; не единое, не единство (ένότης), не божество, не благость, не дух, как мы понимаем; не отцовство, не сыновство, вообще ничто из ведомого нам или другим сущего, не есть что-либо из не сущего или сущего, и сущее не знает ее как такового (ουδέ τα οντά γινώσκει αυτόν ή αΰθή εστίν), и она не знает сущего как такового; и она не имеет слова (ουδέ λόγος αυτής εστίν), ни имени, ни знания; ни тьма, ни свет; ни заблуждение, ни истина; вообще не есть ни утверждение (θέσις), ни отрицание (αφαίρεσις); делая относительно нее положительные и отрицательные высказывания (των μετ αύτη'ν θέσεις καί οίραιρε'σεις ποιούντες), мы не полагаем и не отрицаем ее самой; ибо совершенная единая причина выше всякого положения, и начало, превосходящее совершенно отрешенное от всего (абсолютное) и для всего недоступное, остается превыше всякого отрицания» (καί υπέρ πασαν αφαίρεσιν ή υπεροχή των πάντων απλώς οίπολελυμένου και έιε' κείνα των όλων) (de mystica theologia, cap.
Вот и комнатка: с другом, бывало,
Здесь мы
жили умом и душой.
Много дум золотых возникало
В этой комнатке прежней порой.
Обстоятельство это прибавило много горечи
в наши отношения. Имя поэта, имя чтеца, круг,
в котором он
жил, круг, который этим восхищался, — все это сильно раздражало
умы.
…А если докажут, что это безумие, эта религиозная мания — единственное условие гражданского общества, что для того, чтоб человек спокойно
жил возле человека, надобно обоих свести с
ума и запугать, что эта мания — единственная уловка,
в силу которой творится история?
Я помню сочинения Прудона, от его рассуждения «О собственности» до «Биржевого руководства»; многое изменилось
в его мыслях, — еще бы,
прожить такую эпоху, как наша, и свистать тот же дуэт а moll-ный, как Платон Михайлович
в «Горе от
ума».
Я люблю отца, но
ум человека
живет независимо от сердца и часто вмещает
в себя мысли, оскорбляющие чувство, непонятные и жестокие для него. И такие мысли, несмотря на то, что я стараюсь удалить их, приходят мне…
Детское чувство безусловного уважения ко всем старшим, и
в особенности к папа, было так сильно во мне, что
ум мой бессознательно отказывался выводить какие бы то ни было заключения из того, что я видел. Я чувствовал, что папа должен
жить в сфере совершенно особенной, прекрасной, недоступной и непостижимой для меня, и что стараться проникать тайны его жизни было бы с моей стороны чем-то вроде святотатства.
— Ах, это вы!.. — удивлялся каждый раз Ляховский и, схватившись за голову, начинал причитать каким-то бабьим голосом: — Опять
жилы из меня тянуть… Уморить меня хотите, да, уморить… О, вы меня сведете с
ума с этим проклятым делом! Непременно сведете… я чувствую, что у меня
в голове уже образовалась пустота.
Верочка была очень практичной особой, и
в ее красивой беззаботной головке
жил сильный и здоровый, недоступный увлечениям
ум.
Это ты прав, давно мечтала, еще
в деревне у него, пять лет
прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, — и вот всё такого, как ты воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг придет да и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!» Да так, бывало, размечтаешься, что с
ума сойдешь…
Дальше писарь узнал, как богато
живет Стабровский и какие порядки заведены у него
в доме. Все женщины от души жалели Устеньку Луковникову, отец которой сошел с
ума и отдал дочь полякам.
В ее
уме все лучшее теперь неразрывно связывалось с теми людьми, с которыми она
жила, —
в этом доме она родилась вторично.
Галактион перевел разговор на другое. Он по-купечески оценил всю их обстановку и прикинул
в уме, что им стоило
жить. Откуда у исправника могут такие деньги взяться? Ведь не щепки, на дороге не подымешь.
К Ечкину старик понемногу привык, даже больше — он начал уважать
в нем его удивительный
ум и еще более удивительную энергию. Таким людям и на свете
жить. Только
в глубине души все-таки оставалось какое-то органическое недоверие именно к «жиду», и с этим Тарас Семеныч никак не мог совладеть. Будь Ечкин кровный русак, совсем бы другое дело.
А как вы, Герасим Силыч, здешние обстоятельства знаете и
живете отсель только
в четырех верстах, так и пришло мне на
ум попросить вас принять участие
в сироте, приглядеть здесь за всем.
Ум, Сергей Андреич,
в том, чтобы
жить по добру да по совести и к тому ж для людей с пользой.
Повалятся архиерею
в ноги да
в голос и завопят: «Как родители
жили, так и нас благословили — оставьте нас на прежнем положении…» А сами себе на
уме: «Не обманешь, дескать, нас — не искусишь лестчими словами, знаем, что
в старой вере ничего нет царю противного, на то у Игнатьевых и грамота есть…» И дело с концом…
Никто не пожелал принять
в зятья захребетника. То еще на
уме у всех было: живучи столько лет
в казенном училище, Карпушка совсем обмирщился, своротил, значит,
в церковники, попал
в великороссийскую. Как же взять такого
в семью, неуклонно
в древлем благочестии пребывающую?.. Пришлось Морковкину
проживать при удельном приказе.
—
В те поры, как
жила я у матушки Манефы, была я дитя неразумное, — отвечала Груне Авдотья Марковна. — Одно ребячье было на
уме, да и смысл-то ребячий был. А теперь, — со светлой улыбкой она промолвила, — теперь уж вышла я из подростков. Не чужими, своими глазами на свет Божий гляжу…
— Видишь ли, Пантелей Прохорыч, — собравшись с силами, начал Алексей свою исповедь, — у отца с матерью был я дитятко моленное-прошенное, первенцом родился, холили они меня, лелеяли, никогда того на
ум не вспадало ни мне, ни им, чтоб привелось мне когда
в чужих людях
жить, не свои щи хлебать, чужим сýгревом греться, под чужой крышей спать…
— Пятнадцать лет, матушка,
в доме
живу, — говорил он, — кажется, все бы ихние порядки должон знать, а теперь
ума не приложу, что у нас делается…
У него, что у отца, то же на
уме было: похвалиться перед будущим тестем: вот, дескать, с какими людьми мы знаемся, а вы, дескать, сиволапые, живучи
в захолустье, понятия не имеете, как хорошие люди
в столицах
живут.
Жили в Казани и шумно и привольно, но по части высшей „интеллигенции“ было скудно. Даже
в Нижнем нашлось несколько писателей за мои гимназические годы; а
в тогдашнем казанском обществе я не помню ни одного интересного мужчины с литературным именем или с репутацией особенного
ума, начитанности. Профессора
в тамошнем свете появлялись очень редко, и едва ли не одного только И.К.Бабста встречал я
в светских домах до перехода его
в Москву.
Как я замечал и выше, вы (хотя я, например, был уже
в конце 60-х годов мужчиной тридцати лет) всегда чувствовали между собою и Тургеневым какую-то перегородку, и не потому, чтобы он вас так поражал глубиной своего
ума и знаний, а потому, что он не
жил так запросами своей эпохи, как Герцен, даже и за два месяца до своей смерти.