Неточные совпадения
— Да у него и не видно головы-то, все только
живот, начиная с цилиндра до сапог, — ответила
женщина. — Смешно, что царь — штатский, вроде купца, — говорила она. — И черное ведро на голове — чего-нибудь другое надо бы для важности, хоть камилавку, как протопопы носят, а то у нас полицеймейстер красивее одет.
Клим Самгин никак не мог понять свое отношение к Спивак, и это злило его. Порою ему казалось, что она осложняет смуту в нем, усиливает его болезненное состояние. Его и тянуло к ней и отталкивало от нее. В глубине ее кошачьих глаз, в центре зрачка, он подметил холодноватую, светлую иголочку, она колола его как будто насмешливо, а может быть, зло. Он был уверен, что эта
женщина с распухшим
животом чего-то ищет в нем, хочет от него.
Женщина стояла, опираясь одной рукой о стол, поглаживая другой подбородок, горло, дергая коротенькую, толстую косу; лицо у нее — смуглое, пухленькое, девичье, глаза круглые, кошачьи; резко очерченные губы. Она повернулась спиною к Лидии и, закинув руки за спину, оперлась ими о край стола, — казалось, что она падает; груди и
живот ее торчали выпукло, вызывающе, и Самгин отметил, что в этой позе есть что-то неестественное, неудобное и нарочное.
У выходов люди теснились, давили друг друга, в особенности
женщины, которые заранее причитали по своим
животам и пожиткам.
Позади их стояла в очень грязной серой рубахе жалкого вида худая, жилистая и с огромным
животом беременная
женщина, судившаяся за укрывательство кражи.
Мужики крестились и кланялись, встряхивая волосами;
женщины, особенно старушки, уставив выцветшие глаза на одну икону с свечами, крепко прижимали сложенные персты к платку на лбу, плечам и
животу и, шепча что-то, перегибались стоя или падали на колени.
Бабки в жизни бань играли большую роль, из-за бабок многие специально приходили в баню. Ими очень дорожили хозяева бань: бабки исправляли вывихи, «заговаривали грыжу», правили
животы как мужчинам, так и
женщинам, накладывая горшок.
Дед с матерью шли впереди всех. Он был ростом под руку ей, шагал мелко и быстро, а она, глядя на него сверху вниз, точно по воздуху плыла. За ними молча двигались дядья: черный гладковолосый Михаил, сухой, как дед; светлый и кудрявый Яков, какие-то толстые
женщины в ярких платьях и человек шесть детей, все старше меня и все тихие. Я шел с бабушкой и маленькой теткой Натальей. Бледная, голубоглазая, с огромным
животом, она часто останавливалась и, задыхаясь, шептала...
— У нас, на селе, одна
женщина есть, тоже все на тоску жалуется. А в церкви, как только «иже херувимы» или причастный стих запоют, сейчас выкликать начнет. Что с ней ни делали: и попа отчитывать призывали, и староста сколько раз стегал — она все свое. И представьте, как начнет выкликать,
живот у нее вот как раздует. Гора горой.
В другом вагоне у него был целый рассадник
женщин, человек двенадцать или пятнадцать, под предводительством старой толстой
женщины с огромными, устрашающими, черными бровями. Она говорила басом, а ее жирные подбородки, груди и
животы колыхались под широким капотом в такт тряске вагона, точно яблочное желе. Ни старуха, ни молодые
женщины не оставляли ни малейшего сомнения относительно своей профессии.
Брюшные органы, скомканные и придавленные беременною маткою, типически-болезненные родовые потуги, весь этот ужасный, кровавый путь, который ребенок проходит при родах, это невероятное несоответствие размеров — все здесь было чудовищно ненормально, вплоть до тех рубцов на
животе, по которым узнается хоть раз рожавшая
женщина…
В нашу хирургическую клинику поступила
женщина лет под пятьдесят с большою опухолью в левой стороне
живота.
А между тем, носи у
женщины сама стыдливость другой характер, — и не было бы этой дикой ломки и вызванной ею опустошенности. В Петербурге я был однажды приглашен к заболевшей курсистке. Все симптомы говорили за брюшной тиф; селезенку еще можно было прощупать сквозь рубашку, но, чтоб увидеть розеолы, необходимо было обнажить
живот. Я на мгновение замялся, — мне до сих пор тяжело и неловко предъявлять такие требования.
В первой половине девятнадцатого века опухоли яичников у
женщин лечились внутренними средствами; попытки удалять опухоли оперативным путем посредством вскрытия
живота (овариотомия) кончались так печально, что, пиши я свои записки полвека назад, я привел бы эти попытки в виде примера непростительного врачебного экспериментирования на людях.
Но почему же нам не смешна
женщина, стыдящаяся обнажить перед мужчиною колено или
живот, почему на балу самая скромная девушка не считает стыдным явиться с обнаженною верхнею половиною груди, а та, которая обнажит всю грудь до пояса, — цинична?
Пока стекала вода, смывая пену с покрасневших от щетки рук, я задавал Анне Николаевне незначительные вопросы, вроде того, давно ли привезли роженицу, откуда она… Рука Пелагеи Ивановны откинула одеяло, и я, присев на край кровати, тихонько касаясь, стал ощупывать вздувшийся
живот.
Женщина стонала, вытягивалась, впивалась пальцами, комкала простыню.
Ему было лет за сорок; маленький, кривоногий, с
животом беременной
женщины, он, усмехаясь, смотрел на меня лучистыми глазами, и было до ужаса странно видеть, что глаза у него — добрые, веселые. Драться он не умел, да и руки у него были короче моих, — после двух-трех схваток он уступал мне, прижимался спиною к воротам и говорил...
Синтянина в ответ на это только пожала плечами, и обе эти
женщины молча пошли по домам, оставив Ларису полною госпожой ее пленника и властительницей его
живота и смерти.
Оглядел всего себя, внимательно, с интересом, начиная от больших арестантских туфель, кончая
животом, на котором оттопыривался халат. Прошелся по камере, растопырив руки и продолжая оглядывать себя, как
женщина в новом платье, которое ей длинно. Повертел головою — вертится. И это, несколько страшное почему-то, есть он, Сергей Головин, и этого — не будет. И все сделалось странно.
— Места-то какие: Кашемир, Гюллистан! — восклицает он, играя
животом, — женщины-то какие!"Груди твои, как два белых козленка! лоно твое…"ффу!
Беременность
женщины «особенно заметна» для Толстого не по обезображенному телу, не по огромному, оскорбительно-уродливому
животу, а по глазам, приобретающим какую-то совсем новую красоту, важную и торжественную.
Чуждые, плоские лица были глубоко бесстрастны и равнодушны,
женщины смотрели и сосали чубуки, сплевывая наземь. И у меня мелькнула мысль: вот совсем так хунхузы будут вспарывать
животы и нам, равнодушно попыхивая трубочками, даже не замечая наших страданий. Я, улыбаясь, сказал это товарищам. Все нервно повели плечами, у всех как будто тоже уж мелькнула эта мысль.
Каждое слово свёкра заставляло
женщину чувствовать себя виноватой; она знала, что и муж недоволен ею. Ночами, лёжа рядом с ним, она смотрела в окно на далёкие звёзды и, поглаживая
живот, мысленно просила...
Черкасов принял порошок. Фельдшер положил ему на
живот горчичник. Стало тихо. Больной лежал, неподвижно вытянувшись. Керосинка, коптя и мигая, слабо освещала комнату. Молодая
женщина укачивала плакавшего ребенка.
— Так, ты человек!.. Ну, вот я тебе хочу сказать: бить ты ее бей, если без этого не можешь, но бей осторожно: помни, что можешь повредить ее здоровью или здоровью ребенка. Никогда вообще не следует бить беременных
женщин по
животу, по груди и бокам — бей по шее или возьми веревку и… по мягким местам…
Минут через пять отворилась дверь и вошел Финкель, высокий черномазый выкрест с жирными щеками и с глазами навыкате. Щеки, глаза,
живот, толстые бедра — всё это у него было так сыто, противно, сурово. В «Ренессансе» и в Немецком клубе он обыкновенно бывал навеселе, много тратил там на
женщин и терпеливо сносил их шутки (например, когда Ванда вылила ему на голову пиво, то он только улыбнулся и погрозил пальцем); теперь же он имел хмурый, сонный вид и глядел важно, холодно, как начальник, и что-то жевал.
Матрена. Народом это, мать, нынче стало; больно стал не крепок ныне народ: и мужчины и
женщины. Я вот без Ивана Петровича… Семь годков он в те поры не сходил из Питера… Почти что бобылкой экие годы жила, так и то: лето-то летенски на работе, а зимой за скотинкой да за пряжей умаешься да упаришься, — ляжешь,
живота у себя не чувствуешь, а не то, чтобы о худом думать.
Полуобнаженный Лаврентий Петрович терпеливо и покорно ожидал и, наклонив большую лысую голову, сосредоточенно рассматривал свою высокую, отвислую, как у старой
женщины, грудь и припухший
живот, лежавший на коленях.
Пожилой мельник тыкал пальцем по направлению слободы, управляющий соображал и перебирал на
животе цепочку часов, а
женщины требовали, чтобы их успокоили и сказали, что вода не пойдет к управительскому дому и службам, стоявшим высоко на горке.
Теперь он видит ее.
Женщина средних лет, довольно красивая, черноволосая, стоит сзади других. Несмотря на шляпу и модное платье с грушеобразными рукавами и большим, нелепым напуском на груди, она не кажется ни богатой, ни образованной. В ушах у нее цыганские серьги большими дутыми кольцами; в руках, сложенных на
животе, она держит небольшую сумочку. Отвечая, она двигает только ртом; все лицо, и кольца в ушах, и руки с сумочкой остаются неподвижны.
Темка переселился из общежития к ней. Он помогал, в чем только мог и на что хватало времени. Был к Марине нежен и внимателен. Но — что скрывать? Неловко как-то было ему, когда он теперь шел с нею по улице, и встречные, особенно
женщины, быстрым и внимательным взглядом окидывали выпячивающийся
живот Марины. И как у ней походка изменилась!
Несмотря на толщину больше чем обыкновенную, заставлявшую ее выставлять вперед грудь и
живот и назад держать голову,
женщина эта (экономка дядюшки) ступала чрезвычайно легко.