Неточные совпадения
«Ты хозяйский сын?» — спросил я его наконец. — «Ни». — «Кто же ты?» — «Сирота, убогой». — «А у
хозяйки есть дети?» — «Ни; была
дочь, да утикла за море с татарином». — «С каким татарином?» — «А бис его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи».
Да недалеко ходить: известно ли вам, как он, полтора года назад, меня изумил, потряс и чуть совсем не уморил, когда вздумал было жениться на этой, как ее, — на
дочери этой Зарницыной,
хозяйки его?
— Одна ли Анна Андреевна! — сказала
хозяйка. — Вот как брата-то ее женят и пойдут дети — столько ли еще будет хлопот! И меньшие подрастают, тоже в женихи смотрят; там
дочерей выдавай замуж, а где женихи здесь? Нынче, вишь, ведь все хотят приданого, да всё деньгами…
Путешественник раздевается, идет в баню, где его встречает или
хозяйка, если молода, или ее
дочь, или свойственницы ее, или соседки.
— Можно курить? — спросил Самгин
хозяйку, за нее, и даже как будто с обидой, ответила
дочь...
В дверях гостиной встретили нас три новые явления:
хозяйка в белом чепце, с узенькой оборкой, в коричневом платье;
дочь, хорошенькая девочка лет тринадцати, глядела на нас так молодо, свежо, с детским застенчивым любопытством, в таком же костюме, как мать, и еще какая-то женщина, гостья или родственница.
Вход был со двора в сени; налево из сеней жила старая
хозяйка со старухою
дочерью, и, кажется, обе глухие.
— Ничего-с, — ответил мужской голос, хотя и вежливо, но прежде всего с настойчивым и твердым достоинством. Видимо, преобладал мужчина, а заигрывала женщина. «Мужчина — это, кажется, Смердяков, — подумал Алеша, — по крайней мере по голосу, а дама — это, верно,
хозяйки здешнего домика
дочь, которая из Москвы приехала, платье со шлейфом носит и за супом к Марфе Игнатьевне ходит…»
Нехлюдов сидел между
хозяйкой и англичанином. Напротив него сидела
дочь генерала и бывший директор департамента.
Видя, что сын ушел, Анна Петровна прекратила обморок. Сын решительно отбивается от рук! В ответ на «запрещаю!» он объясняет, что дом принадлежит ему! — Анна Петровна подумала, подумала, излила свою скорбь старшей горничной, которая в этом случае совершенно разделяла чувства
хозяйки по презрению к
дочери управляющего, посоветовалась с нею и послала за управляющим.
— Ступай к
хозяйке, скажи, что
дочь по твоей воле вышла за этого черта. Скажи: я против жены был. Скажи: нам в угоду сделал, потому что видел, не было вашего желания. Скажи: моя жена была одна виновата, я вашу волю исполнял. Скажи: я сам их и свел. Понял, что ли?
Марья Алексевна шмыгала мимо
дочери и учителя во время первой их кадрили; но во время второй она не показывалась подле них, и вся была погружена в хлопоты
хозяйки по приготовлению закуски вроде ужина. Кончив эти заботы, она справилась об учителе — учителя уже не было.
Из 20 р. в месяц прибавки к жалованью 15 р, отнимаются, а 5 р. оставляются в вознаграждение как усердия управляющего к воле
хозяйки, так и его расходов по свадьбе
дочери.
Становился Алеша Мокеев перед Аннушкой Мутовкиной. Была та Аннушка девица смиренная, разумная, из себя красавица писаная, одна беда — бедна была, в сиротстве жила. Не живать сизу́ орлу во долинушке, не видать Алеше Мокееву
хозяйкой бедную Аннушку. Не пошлет сватовьев спесивый Мокей к убогой вдове Аграфене Мутовкиной, не посватает он за сына ее
дочери бесприданницы, в Аграфенином дворе ворота тесны, а мужик богатый, что бык рогатый, в тес́ны ворота не влезет.
Пока у
хозяйки с гостьей шли разговоры про Манефину обитель, воротилась с самоваром и чайным прибором Даренушка, в то же время Аннушка пришла из задней избы с яичницей. Дарья Сергевна с
хозяйкой и ее
дочерьми села за чай.
Она решается не видеть и удаляется в гостиную. Из залы доносятся звуки кадрили на мотив «Шли наши ребята»; около матушки сменяются дамы одна за другой и поздравляют ее с успехами
дочери. Попадаются и совсем незнакомые, которые тоже говорят о сестрице. Чтоб не слышать пересудов и не сделать какой-нибудь истории, матушка вынуждена беспрерывно переходить с места на место.
Хозяйка дома даже сочла нужным извиниться перед нею.
Патап Максимыч познакомил с женой и
дочерьми. Уселись: старик Снежков рядом с
хозяйкой, принявшейся снова чай разливать, сын возле Патапа Максимыча.
Пробудились на печах от уличной песни старые старухи, торопливо крестились спросонок и творили молитву. Ворчали отцы, кипятились матери. Одна за другой отодвигались в избах оконницы, и высовывались из них заспанные головы
хозяек в одних повойниках. Голосистые матери резкой бранью осыпали далеко за полночь загулявших
дочерей. Парни хохотали и громче прежнего пели...
— Слушай, Аксинья, — говорил
хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры, как взяли мы Груню в
дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Впечатление всего этого дома было какое-то двойственное — ни русская семья, ни совсем парижская.
Хозяйка оставалась все-таки московской экс-львицей 40-х годов, старшая
дочь — девица без определенной физиономии, уже плоховато владевшая русским языком, а меньшая — и совсем французская избалованная девочка.
Дочь моей
хозяйки докладывает мне, что был пожилой джентльмен, очень жалел, что не застал меня, попросил лист бумаги и написал мне письмо.
Наша
хозяйка поручила нам довезти, по пути, до Аранхуэса одну из ее
дочерей, хорошенькую Лолу. И наш спутник Тубино, возвращавшийся в свою Севилью, всю дорогу усиленно ухаживал за нею и совсем закидал ее своими чисто андалузскими цветами рыцарского красноречия.
Прислуживала мне
дочь хозяйки-вдовы — очень воспитанная девушка, которая просила у меня всегда позволения поиграть в мое отсутствие на фортепьяно, за которое я ничего особенно не платил.
Она помещалась в узеньком, но довольно глубоком погребке, какие московское купечество весьма часто устраивает в отдаленных комнатах своих домов для хранения вин, мариновки, варенья и прочих вещей, до которых не положено касаться наемной руке, а за которыми ходит сама
хозяйка, или ее
дочь, или свояченица, или падчерица.
— Моя
дочь пока еще вовсе не полновластная
хозяйка в этом доме. В этом доме я
хозяйка и ее мать, — отвечала Ольга Сергеевна, показывая пальцем на свою грудь. — Я хозяйка-с, и прошу вас не бывать здесь, потому что у меня
дочери девушки и мне дорога их репутация.
Женни, точно, была рукодельница и штопала отцовские носки с бульшим удовольствием, чем исправникова
дочь вязала бисерные кошельки и подставки к лампам и подсвечникам. Вообще она стала
хозяйкой не для блезиру, а взялась за дело плотно, без шума, без треска, тихо, но так солидно, что и люди и старик-отец тотчас почувствовали, что в доме есть настоящая
хозяйка, которая все видит и обо всех помнит.
— Боже мой! что я дам им обедать? Когда теперь готовить? — говорила Женни, находясь в затруднительном положении
дочери, желающей угодить отцу, и
хозяйки, обязанной не ударить лицом в грязь.
Его возмущало, что и
хозяйка, и ее
дочери, и их кузины могут смертельно побледнеть оттого, например, что неосторожный гость свалит головою плетеный бумажный «макассар» с кресла или совершит другое, столь же возмутительное преступление против общественного благоприличия.
Старик представил меня жене, пожилой, но еще красивой южной донской красотой. Она очень обрадовалась поклону от
дочери. За столом сидели четыре дочки лет от четырнадцати и ниже. Сыновей не было — старший был на службе, а младший, реалист, — в гостях. Выпили водочки — старик любил выпить, а после борща, «красненьких» и «синеньких», как
хозяйка нежно называла по-донскому помидоры, фаршированные рисом, и баклажаны с мясом, появилась на стол и бутылочка цимлянского.
Первый и существеннейший талант принадлежит самим хозяину и
хозяйке дома и заключается в том, что они издали в свет целый выводок прелестнейших
дочерей и немалое количество остроумнейших птенцов, составляющих красу и утешение целого города.
— Однако я тебя не представил
хозяйке и ее двум
дочерям, младшая из которых виновница настоящего торжества. Это новый распустившийся цветок в оранжерее полковницы… — спохватился Григорий Александрович и отвел Савина от графа Стоцкого с целью разыскать
хозяек и ее
дочерей.
— Я состою домашним врачом в одном очень уважаемом семействе и вспомнила теперь, что
хозяйка не раз высказывала желание пригласить компаньонку для своей взрослой
дочери.
Весь Щукин и Апраксин дворы имеют тут полный комплект своих представителей: тут и хозяева с
хозяйками и с
дочерьми, тут и приказчики, и просто молодцы, и сидельцы, и конторщики, и лавочные мальчишки.
В этой второй квартире и было собственно жилое помещение
хозяйки магазина, жившей там с мужем, сыном и
дочерью.
Все умолкли; все улыбались напряженно, и никто не знал, зачем он улыбается; каждому хотелось что-то сказать на прощанье, и каждый (за исключением, разумеется,
хозяйки и ее
дочери: те только глаза таращили), каждый чувствовал, что в подобные мгновенья позволительно сказать одну лишь пошлость, что всякое значительное, или умное, или просто задушевное слово было бы чем-то неуместным, почти ложным.
Но замечательно, как смешивает все понятия, уничтожает все различия этот над всеми без разбора тяготеющий деспотизм: мать,
дочь, кухарка,
хозяйка, мальчишка слуга, приказчик — все это в трудную минуту сливается в одно — в угнетенную партию, заботящуюся о своей защите.
Расписка эта и сама по себе ничего не значит, да Иванов с
дочерью и не знают о ней и претензии никакой не имеют; все это сама
хозяйка устраивает, желая их облагодетельствовать…
Аграфена Платоновна,
хозяйка квартиры, где живет учитель Иванов с
дочерью, отзывается о Брускове как о человеке «диком, властном, крутом сердцем, словом сказать, — самодуре».
Она давно перестала сердиться на
дочь за ее язык и обхождение. Ссориться ей не хотелось. Пожалуй, сбежит… Лучше на покое дожить, без скандала. Марфа Николаевна только в этом делала поблажку. В доме
хозяйкой была она. Деньги лежали у нее. Всю недвижимость муж ей оставил в пожизненное владение, а деньги прямо отдал. Люба это прекрасно знала.
И было в нём тесно, хотя в обоих этажах, кроме хозяина,
хозяйки и трёх
дочерей, жили только кухарка, горничная и дворник, он же — кучер.
На широкой кушетке, подобрав под себя ноги и вертя в руках новую французскую брошюру, расположилась
хозяйка; у окна за пяльцами сидели: с одной стороны
дочь Дарьи Михайловны, а с другой m-lle Boncourt [м-ль Бонкур (фр.).] — гувернантка, старая и сухая дева лет шестидесяти, с накладкой черных волос под разноцветным чепцом и хлопчатой бумагой в ушах; в углу, возле двери, поместился Басистов и читал газету, подле него Петя и Ваня играли в шашки, а прислонясь к печке и заложив руки за спину, стоял господин небольшого роста, взъерошенный и седой, с смуглым лицом и беглыми черными глазками — некто Африкан Семеныч Пигасов.
«Хороша
хозяйка!» — сказал он и так поглядел на жену и на дочь-генеральшу, что у них мороз пробежал по коже.
Хозяйка с двумя маленькими сыновьями и двухлетней
дочерью, с Елизаветой Степановной и ее мужем, встретила дорогих гостей на крыльце.
Около
хозяйки сидели родные племянницы,
дочери и прочие гости.
Хозяйка сказала ему о наступающем дне свадьбы
дочери и племянницы и просила графа осчастливить ее, быть посаженым отцом у ее
дочери. Александр Васильевич согласился и, сверх того, вызвался быть посаженым отцом и у племянницы, заявив, что любит обеих невест и желает познакомиться с их будущими мужьями. Госпожа Грин поблагодарила графа за честь.
Квартирная
хозяйка оставила молодую девушку в той же комнате, где жили ее родители, и даже сбавила ей цену. Девочка выросла на ее глазах, она привыкла к ней и любила ее как
дочь.
Конечно, Аполлон с торжеством объявил об этом родителям и вечером в воскресенье вернулся обвороженный любезностью
хозяйки и ее матери, приезжавшей на вечер с двумя
дочерьми.
Напрасно первые пускали по его адресу стрелы своих прекрасных глаз и строили коварные, но, вместе с тем, и многообещающие улыбки, напрасно довольно прозрачно намекали на выдающиеся достоинства своих
дочерей, как будущих
хозяек и матерей, и яркими красками рисовали прелести семейной жизни, теплоту атмосферы у домашнего очага, огонь в котором поддерживается нежной рукой любимой женщины.
Дочь проводила мать до места ее вечного упокоения без слезинки в глазах и вернулась домой уже полновластной и единственной
хозяйкой.
Годы летели незаметно. Даше Ивановой пошел уже тринадцатый год. Она была в доме полновластной
хозяйкой, и не только прислуга, но сам отец и мать боялись своей
дочери. На Ираиду Яковлевну она прямо-таки наводила панический ужас, а храбрый преображенец-сержант, хотя и старался не поддаваться перед девчонкой позорному чувству страха, но при столкновениях с
дочерью, всегда оканчивающихся не в его пользу, часто праздновал труса, хотя не сознавался в этом даже самому себе.