Неточные совпадения
Егова, Юпитер, Брама; бог Авраама, бог Моисея, бог Конфуция, бог Зороастра, бог Сократа, бог
Марка Аврелия, бог христиан, о бог мой! ты един повсюду.
— Ну, так этой
марки к устрицам подай, а там видно будет.
— За меньшевизм и всех других
марок либерализм. Тут Луначарский с Богдановым какую-то ахинею сочинили?
— Две
марки до ближайшего отеля, — предложил ему Самгин.
Дома на столе Клим нашел толстое письмо без
марок, без адреса, с краткой на конверте надписью: «К. И. Самгину». Это брат Дмитрий извещал, что его перевели в Устюг, и просил прислать книг. Письмо было кратко и сухо, а список книг длинен и написан со скучной точностью, с подробными титулами, указанием издателей, годов и мест изданий; большинство книг на немецком языке.
— Единственное, Кирилл Иваныч, спасение наше — в золоте, в иностранном золоте! Надобно всыпать в нашу страну большие миллиарды франков,
марок, фунтов, дабы хозяева золота в опасный момент встали на защиту его, вот как раз моя мысль!
Даже
марки почтовые как деньги ходят.
Выиграв кучу почтовых
марок и бумажных денег, рыженькая, смущенно улыбаясь, заявила...
У наших националистов официальной
марки, как старой формации, так и новейшей западной формации, уж во всяком случае меньше русского мессианского духа, чем у иных сектантов или иных анархистов, людей темных по своему сознанию, но истинно русских по своей стихии.
И, спросив бумаги, конверт и
марку, он стал, прихлебывая свежую шипучую воду, обдумывать, что он напишет.
Кроме того, было прочтено дьячком несколько стихов из Деяний Апостолов таким странным, напряженным голосом, что ничего нельзя было понять, и священником очень внятно было прочтено место из Евангелия
Марка, в котором сказано было, как Христос, воскресши, прежде чем улететь на небо и сесть по правую руку своего отца, явился сначала Марии Магдалине, из которой он изгнал семь бесов, и потом одиннадцати ученикам, и как велел им проповедывать Евангелие всей твари, причем объявил, что тот, кто не поверит, погибнет, кто же поверит и будет креститься, будет спасен и, кроме того, будет изгонять бесов, будет излечивать людей от болезни наложением на них рук, будет говорить новыми языками, будет брать змей и, если выпьет яд, то не умрет, а останется здоровым.
— Да… да… слышу… «письма от
Марка»… Ну что он, здоров, как поживает!.. — скороговоркой сказал он.
Это молчаливое спокойствие бесило
Марка. Сломанная беседка и появление Тушина в роли посредника показали ему, что надежды его кончаются, что Вера не колеблется больше, что она установилась на своем намерении не видеться с ним никогда.
Она готовилась пока разделить с сестрой ее труды — лишь только, так или иначе, выйдет из этой тяжкой борьбы с
Марком, которая кончилась наконец недавно, не победой того или другого, а взаимным поражением и разлукой навсегда.
Она ласково подала ему руку и сказала, что рада его видеть, именно в эту минуту, когда у ней покойнее на сердце. Она, в эти дни, после свидания с
Марком, вообще старалась казаться покойной, и дома, за обедом, к которому являлась каждый день, она брала над собой невероятную силу, говорила со всеми, даже шутила иногда, старалась есть.
Он стоял, оглядываясь во все стороны, и с беспокойством смотрел на часы. Стрелка подвигалась к пяти часам, а он не видал ни беседки, ни
Марка.
Марку не хотелось отвечать ему.
— Что ты, Бог с тобой: я в кофте! — с испугом отговаривалась Татьяна Марковна, прячась в коридоре. — Бог с ним: пусть его спит! Да как он спит-то: свернулся, точно собачонка! — косясь на
Марка, говорила она. — Стыд, Борис Павлович, стыд: разве перин нет в доме? Ах ты, Боже мой! Да потуши ты этот проклятый огонь! Без пирожного!
— Вы сумасшедший! — сказал Райский, уходя вон и не удостоив
Марка взглядом.
— Ах, бабушка! я сейчас поеду и скажу
Марку…
Он поглядел ей в глаза: в них стояли слезы. Он не подозревал, что вложил палец в рану, коснувшись главного пункта ее разлада с
Марком, основной преграды к «лучшей доле»!
В доме было тихо, вот уж и две недели прошли со времени пари с
Марком, а Борис Павлыч не влюблен, не беснуется, не делает глупостей и в течение дня решительно забывает о Вере, только вечером и утром она является в голове, как по зову.
Райский продолжал с изумлением глядеть на
Марка.
Вера, узнав, что Райский не выходил со двора, пошла к нему в старый дом, куда он перешел с тех пор, как Козлов поселился у них, с тем чтобы сказать ему о новых письмах, узнать, как он примет это, и, смотря по этому, дать ему понять, какова должна быть его роль, если бабушка возложит на него видеться с
Марком.
— Куда же я его дену? — спросил Козлов, указывая на
Марка.
— Отчего вы такой? — повторил он в раздумье, останавливаясь перед
Марком, — я думаю, вот отчего: от природы вы были пылкий, живой мальчик. Дома мать, няньки избаловали вас.
Он — этой внезапной радостью и этим словом: «счастье» — будто повторил свое признание в любви и предложение руки и, кроме того, показал ей, что эгоистически радуется разрыву ее с
Марком.
— Нет, нет, не надо! Если хотите, я разбужу
Марка, спрошу…
Она с удивлением глядела на него. Она едва решалась назвать
Марка, думая, что дотронется до него этим именем, как каленым железом, — а он о здоровье его спрашивает!
Поглядев еще на него, она перестала удивляться. Если б вместо имени
Марка она назвала Карпа, Сидора — действие было бы одно и то же. Райский машинально слушал и не слыхал.
Сказать брату Борису и ему поручить положить конец надеждам
Марка и покушениям на свидание.
— Отчего же ты думаешь, что он романа не кончит? — спросил Леонтий
Марка.
Она добиралась в проповеди и увлечениях
Марка чего-нибудь верного и живого, на что можно опереться, что можно полюбить, что было так прочно, необманчиво в старой жизни, которой, во имя этого прочного, живого и верного, она прощала ее смешные, вредные уродливости, ее весь отживший сор.
— Мне надо застрелить эту собаку,
Марка, или застрелиться самому; да, что-нибудь одно из двух, но прежде сделаю вот это третье… — шептал он.
Тушин опять покачал ель, но молчал. Он входил в положение
Марка и понимал, какое чувство горечи или бешенства должно волновать его, и потому не отвечал злым чувством на злобные выходки, сдерживая себя, а только тревожился тем, что Марк, из гордого упрямства, чтоб не быть принуждену уйти, или по остатку раздраженной страсти, еще сделает попытку написать или видеться и встревожит Веру. Ему хотелось положить совсем конец этим покушениям.
Райский сделал движение нетерпения, а Марк кончил свою фразу смехом. Смех этот раздражал нервы Райского. Ему хотелось вполне заплатить
Марку за откровенность откровенностью.
Протянулась еще неделя, и скоро должен исполниться месяц глупому предсказанию
Марка, а Райский чувствовал себя свободным «от любви». В любовь свою он не верил и относил все к раздражению воображения и любопытства.
С первой минуты ее откровенности, несмотря на свою жестокую муку, он беспристрастно сознавал и верил, и тогда же выразил ей, что она не виновна, а «несчастлива»: так думал и теперь. Виноватым во всем, и еще более несчастным слепотой — считал он
Марка.
Он вглядывался в дремлющего
Марка, у Леонтья тоже слипались глаза.
— Марк! Не послать ли за полицией? Где ты взял его? Как ты с ним связался? — шептала она в изумлении. — По ночам с
Марком пьет пунш! Да что с тобой сделалось, Борис Павлович?
Райский задул синий огонь и обнял бабушку. Она перекрестила его и, покосясь еще на
Марка, на цыпочках пошла к себе.
Тут ей, как всегда бывает, представлялась чистота, прелесть, весь аромат ее жизни — до встречи с
Марком, ее спокойствие до рокового вечера… Она вздрагивала.
Они прошли через сени, через жилую избу хозяев и вошли в заднюю комнатку, в которой стояла кровать
Марка. На ней лежал тоненький старый тюфяк, тощее ваточное одеяло, маленькая подушка. На полке и на столе лежало десятка два книг, на стене висели два ружья, а на единственном стуле в беспорядке валялось несколько белья и платья.
Райский засмеялся и пошел с ней. Он отпустил жандарма, сказавши, что приедет через час, потом пошел к
Марку и привел его в свою комнату.
Райский с изумлением поглядел на
Марка и подал ему руку.
— Самый неприятный мужчина в целом свете! — с крепкой досадой шепнула Ульяна Андреевна Райскому про
Марка.
Он напряженно ждал, не упомянет ли она о
Марке. Но она не сказала ни слова.
Она посадила его подле себя на диван и шепотом, с остановками, рассказала историю своих сношений с
Марком. Кончив, она закуталась в шаль и, дрожа от озноба, легла опять на диван. А он встал бледный.