Неточные совпадения
Не так ли, благодетели?»
— Так! —
отвечали странники,
А про себя подумали:
«Колом сбивал их, что ли, ты
Молиться в барский
дом?..»
«Зато, скажу не хвастая,
Любил меня мужик!
— У нас забота есть.
Такая ли заботушка,
Что из
домов повыжила,
С работой раздружила нас,
Отбила от еды.
Ты дай нам слово крепкое
На нашу речь мужицкую
Без смеху и без хитрости,
По правде и по разуму,
Как должно
отвечать,
Тогда свою заботушку
Поведаем тебе…
— Это точно, что с правдой жить хорошо, —
отвечал бригадир, — только вот я какое слово тебе молвлю: лучше бы тебе, древнему старику, с правдой
дома сидеть, чем беду на себя накликать!
— Это
дома служащих, завод, конюшни, —
отвечала Анна.
— Никак нет. Барыня
дома. Да вы с крыльца пожалуйте; там люди есть, отопрут, —
отвечал садовник.
— Ну вот видишь ли, что ты врешь, и он
дома! —
ответил голос Степана Аркадьича лакею, не пускавшему его, и, на ходу снимая пальто, Облонский вошел в комнату. — Ну, я очень рад, что застал тебя! Так я надеюсь… — весело начал Степан Аркадьич.
— Соскучился, Агафья Михайловна. В гостях хорошо, а
дома лучше, —
отвечал он ей и прошел в кабинет.
— Я вам расскажу всю истину, —
отвечал Грушницкий, — только, пожалуйста, не выдавайте меня; вот как это было: вчера один человек, которого я вам не назову, приходит ко мне и рассказывает, что видел в десятом часу вечера, как кто-то прокрался в
дом к Лиговским. Надо вам заметить, что княгиня была здесь, а княжна
дома. Вот мы с ним и отправились под окна, чтоб подстеречь счастливца.
На вопрос, не делатель ли он фальшивых бумажек, он
отвечал, что делатель, и при этом случае рассказал анекдот о необыкновенной ловкости Чичикова: как, узнавши, что в его
доме находилось на два миллиона фальшивых ассигнаций, опечатали
дом его и приставили караул, на каждую дверь по два солдата, и как Чичиков переменил их все в одну ночь, так что на другой день, когда сняли печати, увидели, что все были ассигнации настоящие.
— Да будто один Михеев! А Пробка Степан, плотник, Милушкин, кирпичник, Телятников Максим, сапожник, — ведь все пошли, всех продал! — А когда председатель спросил, зачем же они пошли, будучи людьми необходимыми для
дому и мастеровыми, Собакевич
отвечал, махнувши рукой: — А! так просто, нашла дурь: дай, говорю, продам, да и продал сдуру! — Засим он повесил голову так, как будто сам раскаивался в этом деле, и прибавил: — Вот и седой человек, а до сих пор не набрался ума.
Во взаимных услугах они дошли наконец до площади, где находились присутственные места: большой трехэтажный каменный
дом, весь белый, как мел, вероятно для изображения чистоты душ помещавшихся в нем должностей; прочие здания на площади не
отвечали огромностию каменному
дому.
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись
дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе
отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
— Вр-р-решь! — нетерпеливо вскрикнул Разумихин, — почему ты знаешь? Ты не можешь
отвечать за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь… Я тысячу раз точно так же с людьми расплевывался и опять назад прибегал… Станет стыдно — и воротишься к человеку! Так помни же,
дом Починкова, третий этаж…
Ты как живёшь?» — «Я»,
отвечал Барбос,
Хвост плетью спустя и свой повеся нос:
«Живу по-прежнему: терплю и холод,
И голод,
И, сберегаючи хозяйский
дом,
Здесь под забором сплю и мокну под дождём...
«Войди, батюшка, —
отвечал инвалид, — наши
дома».
— Конечно, —
отвечал Хлопуша, — и я грешен, и эта рука (тут он сжал свой костливый кулак и, засуча рукава, открыл косматую руку), и эта рука повинна в пролитой христианской крови. Но я губил супротивника, а не гостя; на вольном перепутье да в темном лесу, не
дома, сидя за печью; кистенем и обухом, а не бабьим наговором.
Что, Маша, страшно тебе?» — «Нет, папенька, —
отвечала Марья Ивановна, —
дома одной страшнее».
Кибитка подъехала к крыльцу комендантского
дома. Народ узнал колокольчик Пугачева и толпою бежал за нами. Швабрин встретил самозванца на крыльце. Он был одет казаком и отрастил себе бороду. Изменник помог Пугачеву вылезть из кибитки, в подлых выражениях изъявляя свою радость и усердие. Увидя меня, он смутился, но вскоре оправился, протянул мне руку, говоря: «И ты наш? Давно бы так!» — Я отворотился от него и ничего не
отвечал.
— Слушаю-с, — со вздохом
отвечал Тимофеич. Выйдя из
дома, он обеими руками нахлобучил себе картуз на голову, взобрался на убогие беговые дрожки, оставленные им у ворот, и поплелся рысцой, только не в направлении города.
— Домой, это…? Нет, — решительно
ответил Дмитрий, опустив глаза и вытирая ладонью мокрые усы, — усы у него загибались в рот, и это очень усиливало добродушное выражение его лица. — Я, знаешь, недолюбливаю Варавку. Тут еще этот его «Наш край», — прескверная газетка! И — черт его знает! — он как-то садится на все, на
дома, леса, на людей…
— А — не знаю. Знал бы, так не говорил, —
ответил Иноков и вдруг исчез в покосившихся воротах старенького
дома.
—
Дома, — звучно и весело
ответила девица.
— Не узнаю, —
ответил Лютов и, шумно вздохнув, поправился, сел покрепче на стуле. — Я, брат, из градоначальства, вызывался по делу об устройстве в
доме моем приемного покоя для убитых и раненых. Это, разумеется, Алина, она, брат…
В словах ее Самгин услышал нечто чрезмерное и не
ответил ей.
Дома она снова заговорила о Лютове...
Человек — скрылся, явилась Олька, высокая, стройная девица, с толстой косой и лицом настолько румяным, что пышные губы ее были почти незаметны. Она оказалась тоже неразговорчивой и на вопрос: «Это чей
дом?» —
ответила...
— Ради ее именно я решила жить здесь, — этим все сказано! — торжественно
ответила Лидия. — Она и нашла мне этот
дом, — уютный, не правда ли? И всю обстановку, все такое солидное, спокойное. Я не выношу новых вещей, — они, по ночам, трещат. Я люблю тишину. Помнишь Диомидова? «Человек приближается к себе самому только в совершенной тишине». Ты ничего не знаешь о Диомидове?
Оживление Дмитрия исчезло, когда он стал расспрашивать о матери, Варавке, Лидии. Клим чувствовал во рту горечь, в голове тяжесть. Было утомительно и скучно
отвечать на почтительно-равнодушные вопросы брата. Желтоватый туман за окном, аккуратно разлинованный проволоками телеграфа, напоминал о старой нотной бумаге. Сквозь туман смутно выступала бурая стена трехэтажного
дома, густо облепленная заплатами многочисленных вывесок.
— Обломовщина! — мрачно
отвечал Андрей и на дальнейшие расспросы Ольги хранил до самого
дома угрюмое молчание.
— Да, у нас много кур; мы продаем яйца и цыплят. Здесь, по этой улице, с дач и из графского
дома всё у нас берут, —
отвечала она, поглядев гораздо смелее на Обломова.
— А! Ты еще разговаривать? —
отвечал лакей. — Я за тобой по всему
дому бегаю, а ты здесь!
— А знаешь, что делается в Обломовке? Ты не узнаешь ее! — сказал Штольц. — Я не писал к тебе, потому что ты не
отвечаешь на письма. Мост построен,
дом прошлым летом возведен под крышу. Только уж об убранстве внутри ты хлопочи сам, по своему вкусу — за это не берусь. Хозяйничает новый управляющий, мой человек. Ты видел в ведомости расходы…
— Вы бы с братцем поговорили, —
отвечала она, — они живут через улицу, в
доме Замыкалова, вот здесь; еще погреб в
доме есть.
— Вы потрудитесь с братцем поговорить, —
отвечала она монотонно, — теперь они должны быть
дома.
— За то, что Марфенька
отвечала на его объяснение, она сидит теперь взаперти в своей комнате в одной юбке, без башмаков! — солгала бабушка для пущей важности. — А чтоб ваш сын не смущал бедную девушку, я не велела принимать его в
дом! — опять солгала она для окончательной важности и с достоинством поглядела на гостью, откинувшись к спинке дивана.
— Нет, нет, — смеясь,
отвечал он, — чего ты испугалась? Весь
дом боится его как огня.
Я ничего ровно не
ответил утвердительно, но прикинулся, что обдумываю, и «обещал подумать», а затем поскорее ушел. Дела усложнялись; я полетел к Васину и как раз застал его
дома.
Должно быть, я попал в такой молчальный день, потому что она даже на вопрос мой: «
Дома ли барыня?» — который я положительно помню, что задал ей, — не
ответила и молча прошла в свою кухню.
Несмотря на все, я нежно обнял маму и тотчас спросил о нем. Во взгляде мамы мигом сверкнуло тревожное любопытство. Я наскоро упомянул, что мы с ним вчера провели весь вечер до глубокой ночи, но что сегодня его нет
дома, еще с рассвета, тогда как он меня сам пригласил еще вчера, расставаясь, прийти сегодня как можно раньше. Мама ничего не
ответила, а Татьяна Павловна, улучив минуту, погрозила мне пальцем.
От нечего делать я оглядывал стены и вдруг вижу: над дверью что-то ползет, дальше на потолке тоже, над моей головой, кругом по стенам, в углах — везде. «Что это?» — спросил я слугу-португальца. Он
отвечал мне что-то — я не понял. Я подошел ближе и разглядел, что это ящерицы, вершка в полтора и два величиной. Они полезны в
домах, потому что истребляют насекомых.
— Бог знает, где лучше! —
отвечал он. — Последний раз во время урагана потонуло до восьмидесяти судов в море, а на берегу опрокинуло целый
дом и задавило пять человек; в гонконгской гавани погибло без счета лодок и с ними до ста человек.
Девицы вошли в гостиную, открыли жалюзи, сели у окна и просили нас тоже садиться, как хозяйки не отеля, а частного
дома. Больше никого не было видно. «А кто это занимается у вас охотой?» — спросил я. «Па», —
отвечала старшая. — «Вы одни с ним живете?» — «Нет; у нас есть ма», — сказала другая.
«А вот, —
отвечали они, указывая на окованный железом белый сундук, какие у нас увидишь во всяком старинном купеческом
доме, и на шелковый, с кистями, тут же стоящий ящик.
«Неправда ли, что похоже было, как будто в
доме пожар?» — спросил он опять полковницу. «Yes, yes», —
отвечала она.
— Мне все равно, пусть его… — со скучающим видом
отвечала Зося. — Я даже не замечаю, есть он в
доме или его нет…
Она была необыкновенно эффектна в своем гранатовом бархатном платье с красной камелией в волосах и
ответила на поклон Привалова едва заметным кивком головы, улыбаясь стереотипной улыбкой хозяйки
дома.
— О нет! —
ответила за нее Вера Иосифовна. — Мы приглашали учителей на
дом, в гимназии же или в институте, согласитесь, могли быть дурные влияния; пока девушка растет, она должна находиться под влиянием одной только матери.
«Вы спрашиваете, что я именно ощущал в ту минуту, когда у противника прощения просил, —
отвечаю я ему, — но я вам лучше с самого начала расскажу, чего другим еще не рассказывал», — и рассказал ему все, что произошло у меня с Афанасием и как поклонился ему до земли. «Из сего сами можете видеть, — заключил я ему, — что уже во время поединка мне легче было, ибо начал я еще
дома, и раз только на эту дорогу вступил, то все дальнейшее пошло не только не трудно, а даже радостно и весело».
— Я за сумасшедший
дом и за сумасшедших не
отвечаю, — тотчас же озлобленно
ответил Миусов, — но зато избавлю себя от вашего общества, Федор Павлович, и поверьте, что навсегда. Где этот давешний монах?..
— Пожалуйте, ваше благородие, к нам в
дом, —
ответил казачок с низким поклоном, — Пантелей Еремеич, кажись, умирать собираются, так вот я и боюсь.
— Да вы там все равно
дома купите, когда захотите, —
отвечал он мне, в первый раз употребляя слово «вы».