Неточные совпадения
Вот время: добрые ленивцы,
Эпикурейцы-мудрецы,
Вы, равнодушные счастливцы,
Вы, школы Левшина птенцы,
Вы, деревенские Приамы,
И вы, чувствительные дамы,
Весна в деревню вас
зовет,
Пора тепла, цветов, работ,
Пора гуляний вдохновенных
И соблазнительных ночей.
В поля, друзья! скорей, скорей,
В каретах, тяжко нагруженных,
На
долгих иль на почтовых
Тянитесь из застав градских.
— Не обманывай, рыцарь, и себя и меня, — говорила она, качая тихо прекрасной головой своей, — знаю и, к великому моему горю, знаю слишком хорошо, что тебе нельзя любить меня; и знаю я, какой
долг и завет твой: тебя
зовут отец, товарищи, отчизна, а мы — враги тебе.
— Митюхе (так презрительно назвал мужик дворника), Константин Дмитрич, как не выручить! Этот нажмет, да свое выберет. Он хрестьянина не пожалеет. А дядя Фоканыч (так он
звал старика Платона) разве станет драть шкуру с человека? Где в
долг, где и спустит. Ан и не доберет. Тоже человеком.
— Оригинал, оригинал! — подхватил он, с укоризной качая головой… —
Зовут меня оригиналом… На деле-то оказывается, что нет на свете человека менее оригинального, чем ваш покорнейший слуга. Я, должно быть, и родился-то в подражание другому… Ей-богу! Живу я тоже словно в подражание разным мною изученным сочинителям, в поте лица живу; и учился-то я, и влюбился, и женился, наконец, словно не по собственной охоте, словно исполняя какой-то не то
долг, не то урок, — кто его разберет!
— Простите, — сказал он тихо, поспешно, с хрипотцой. — Меня
зовут — Марк Изаксон, да! Лицо весьма известное в этом городе. Имею предупредить вас: с вами говорил мошенник, да. Местный парикмахер, Яшка Пальцев, да. Шулер, игрок. Спекулянт. Вообще — мерзавец, да! Вы здесь новый человек… Счел
долгом… Вот моя карточка. Извините…
— Бог сжалился надо мной и
зовет к себе. Знаю, что умираю, но радость чувствую и мир после стольких лет впервые. Разом ощутил в душе моей рай, только лишь исполнил, что надо было. Теперь уже смею любить детей моих и лобызать их. Мне не верят, и никто не поверил, ни жена, ни судьи мои; не поверят никогда и дети. Милость Божию вижу в сем к детям моим. Умру, и имя мое будет для них незапятнано. А теперь предчувствую Бога, сердце как в раю веселится…
долг исполнил…
— Чем это — позвольте спросить? Варить суп, ходить друг за другом, сидеть с глазу на глаз, притворяться, вянуть на «правилах», да на «
долге» около какой-нибудь тщедушной слабонервной подруги или разбитого параличом старика, когда силы у одного еще крепки, жизнь
зовет, тянет дальше!.. Так, что ли?
На другой либо на третий день приехал в город Патап Максимыч и познакомился с известным ему заочно Мокеем Данилычем. Не на
долгое время приехала и Груня порадоваться радости давнишнего своего друга. Кроме Патапа Максимыча, приехал Чубалов, и пошел у молодых пир, где дорогими гостями были и Колышкины муж с женой. Патап Максимыч
звал выходца на русскую землю из бусурманского плена к себе в Осиповку и отправился вместе с ним за Волгу.
Но сон сломил усталого с дороги, и проспал Петр Степаныч до самого полудня, проспал бы и
дольше, да Сурмин пришел гостя обедать
звать.
Печален я: со мною друга нет,
С кем
долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать весёлых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей
зовет;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждет.
С трудом, очень медленно и невесело осваивается Александров с укладом новой училищной жизни, и это чувство стеснительной неловкости
долгое время разделяют с ним все первокурсники, именуемые на юнкерском языке «фараонами», в отличие от юнкеров старшего курса, которые, хотя и преждевременно, но гордо
зовут себя «господами обер-офицерами».
На это отец объявил матушке, что он теперь припоминает, какая это госпожа; что он в молодости знал покойного князя Засекина, отлично воспитанного, но пустого и вздорного человека; что его в обществе
звали «le Parisien», [Парижанин (фр.).] по причине его
долгого житья в Париже; что он был очень богат, но проиграл все свое состояние — и неизвестно почему, чуть ли не из-за денег, — впрочем, он бы мог лучше выбрать, — прибавил отец и холодно улыбнулся, — женился на дочери какого-то приказного, а женившись, пустился в спекуляции и разорился окончательно.
Нет! что однажды решено —
Исполню до конца!
Мне вам рассказывать смешно,
Как я люблю отца,
Как любит он. Но
долг другой,
И выше и святей,
Меня
зовет. Мучитель мой!
Давайте лошадей!
О, видит бог!.. Но
долг другой,
И выше и трудней,
Меня
зовет… Прости, родной!
Напрасных слез не лей!
Далек мой путь, тяжел мой путь,
Страшна судьба моя,
Но сталью я одела грудь…
Гордись — я дочь твоя!
Он торопился, как будто мать-старушка ждала его на родине, как будто она
звала его к себе после
долгого странствования на чужой стороне, в чужих людях…
Я сам лично одну дамочку знал, которая
долгое время стригла себе волосы и ужасно гордо изгибала шею, когда ее
звали"стрижкой"и"нигилисткой".
По христианскому
долгу, выведешь такого человека в люди, он тебе всю жизнь благодарен: и в посаженые отцы
зовет, и в кумовья
зовет.
— Этот человек — его
звали Андреа Грассо — пришел к нам в деревню ночью, как вор; он был одет нищим, шляпа одного цвета с сапогами и такая я же рваная. Он был жаден, бесстыден и жесток. Через семь лет старики наши первые снимали перед ним шляпы, а он им едва кивал головою. И все, на сорок миль вокруг, были в
долгах у него.
Вот что Петр Ананьев рассказывал Кузьме в
долгие зимние вечера при свете лучины. Лет с тридцать тому назад, двадцатилетним парнем привезен он был из деревни в Москву на господский двор помещика Филимонова. С молодых лет обнаружилась в Петьке, — как
звали его тогда, — склонность к воровству: что плохо лежало у господина его или соседей, все попадало в руки расторопного и наблюдательного Петьки.
Сама цесаревна превратилась из шаловливой красавицы, какой она была в ранней молодости, в грустную, но ласковую женщину, величественного вида. Она жила с чарующею простотой и доступностью, каталась по городу, то верхом, то в открытых санях, и посещала святыни. Все в ней возбуждало умиление народа: даже гостиннодворцы не брали с нее денег за товары. Но чаще всего видели ее в домике у казарм, где она крестила детей у рядовых и ублажала родителей крестников, входя даже в
долги. Гвардейцы
звали ее «матушкой».
— И та и другие идут без
зова, Никита Иванович! Дни наши в руце Божией: ни одной иоты не прибавим к ним, когда они сочтены. Верь, и моему земному житию предел близок: сердце вещун, не обманщик. Лучше умереть, чем замирать всечасно. Вчера я исповедался отцу духовному и сподобился причаститься святых тайн; ныне, если благословит Господь, исполню еще этот
долг христианский. Теперь хочу открыть тебе душу свою. Ты меня давно знаешь, друг, но знаешь ли, какой тяжкий грех лежит на ней?
— Было точно целковых два, как расчелся с хозяином; все вышли: то да се. Слушай, Гриша, ты знаешь, каков я есть такой! — подхватил вдруг Захар решительным тоном. — Уж сослужу службу — одно говорю, слышь, заслужу! Теперь возьми ты:
звал ребят, придут — угостить надо: как же без денег-то? Никаким манером нельзя. Ведь Герасим в
долг не поверит — право, жид, не поверит; надо как-нибудь перевернуться, а уж насчет себя одно скажу: заслужу тебе!
Будто молодой конь на
зов военной трубы, он готов, кажется, по первому призыву
долга ринуться в битву с неправдою и насилием.
— Вы не сердитесь, пожалуйста, Павел Иванович (так «его»
звали), сказал я, — но я считаю своим
долгом вам выразить, что давно не проводил так приятно время, как в вашем милом, образованном семействе.
Он беззаботно шутил,
звал всех летом по грибы, и только знавший его Саша заметил два-три
долгих взгляда, искоса брошенных на Женю Эгмонт.
— Кэт… как я счастлив… Как я люблю вас. Кэт… Я обожаю вас… Мы остановились. Руки Кэт обвились вокруг моей шеи. Мои губы увлажнил и обжег поцелуй, такой
долгий, такой страстный, что кровь бросилась мне в голову, и я зашатался… Луна нежно светила прямо в лицо Кэт, в это бледное, почти белое лицо. Ее глаза увеличились, стали громадными и в то же время такими темными и такими глубокими под длинными ресницами, как таинственные пропасти. А ее влажные губы
звали все к новым, неутоляющим, мучительным поцелуям.
Лена очень обрадовалась, узнав, что теперь подошла новая реформа и ее отца
зовут опять туда, где родилась, где жила, где любила ее мать, где она лежит в могиле… Лена думала, что она тоже будет жить там и после
долгих лет, в которых, как в синей мреющей дали, мелькало что-то таинственное, как облако, яркое, как зарница, — ляжет рядом с матерью. Она дала слово умиравшей на Песках няне, что непременно привезет горсточку родной земли на ее могилу на Волковом кладбище.
Тут я должен сделать оговорку. Наденька, или Варенька (теперь я припоминаю, что ее
зовут, кажется, Машенькой), откуда-то вообразила, что я в нее влюблен, а потому считает
долгом человеколюбия всегда глядеть на меня с состраданием и лечить словесно мою душевную рану.
Рубановский, человек религиозный до мистицизма, злой мартинист, как его
звали в обществе, во всю свою жизнь, с суровой строгостью и с тягостною для всех точностью, свято исполнял
долг суда и правды на поприще своей разнообразной и долговременной служебной деятельности.