Неточные совпадения
Искоса бросив еще один взгляд на все, что было в комнате, он почувствовал, что слово «добродетель» и «редкие свойства души» можно с успехом заменить словами «экономия» и «порядок»; и потому, преобразивши таким образом
речь, он сказал, что, наслышась об экономии его и редком управлении имениями, он почел за
долг познакомиться и принести лично свое почтение.
Но прежде, нежели в седло садиться,
Он
долгом счёл к коню с сей
речью обратиться:
«Послушай, ретивой и верный конь, меня...
Помещик с седыми усами был, очевидно, закоренелый крепостник и деревенский старожил, страстный сельский хозяин. Признаки эти Левин видел и в одежде — старомодном, потертом сюртуке, видимо непривычном помещику, и в его умных, нахмуренных глазах, и в складной русской
речи, и в усвоенном, очевидно,
долгим опытом повелительном тоне, и в решительных движениях больших, красивых, загорелых рук с одним старым обручальным кольцом на безыменке.
Собрание открыл губернатор, который сказал
речь дворянам, чтоб они выбирали должностных лиц не по лицеприятию, а по заслугам и для блага отечества, и что он надеется, что Кашинское благородное дворянство, как и в прежние выборы, свято исполнит свой
долг и оправдает высокое доверие Монарха.
Я отвечал, что приехал на службу и явился по
долгу своему к господину капитану, и с этим словом обратился было к кривому старичку, принимая его за коменданта; но хозяйка перебила затверженную мною
речь.
Офицер извинялся, говоря обычные пошлости о беспрекословном повиновении, о
долге — и, наконец, в отчаянии, видя, что его слова нисколько не действуют, кончил свою
речь вопросом...
Каморский, когда у нас зашла
речь об этом, подтвердил мне, что держать ссыльного в поселенческом состоянии
дольше десяти лет или обставлять какими-либо условиями получение крестьянских прав по истечении этого срока администрация не имеет права.
Впрочем, Галактион почти не жил дома, а все разъезжал по делам банка и делам Стабровского. Прохоров не хотел сдаваться и вел отчаянную борьбу. Стороны зашли уже слишком далеко, чтобы помириться на пустяках. Стабровский с каждым годом развивал свои операции все шире и начинал теснить конкурента уже на его территории. Весь вопрос сводился только на то, которая сторона выдержит
дольше. О пощаде не могло быть и
речи.
Долгое было молчанье. Наконец Патап Максимыч такую
речь повел...
— Батюшка, на другое хочу я твоего благословенья просить, — после
долгого молчанья робко повел новую
речь Алексей. — Живучи у Патапа Максимыча, торговое дело вызнал я, слава Богу, до точности. Счеты ль вести, другое ли что — не хуже другого могу…
Нередко
долгие беседы
Наедине вели они —
Пред Кочубеем гетман скрытный
Души мятежной, ненасытной
Отчасти бездну открывал
И о грядущих измененьях,
Переговорах, возмущеньях
В
речах неясных намекал.
Нечай имел общую многим малороссам черту. Несмотря на
долгое пребывание в Москве, он любил мешать свою русскую
речь с малороссийскою, а если с кем мог, то и совсем говорил по-малороссийски. Доктор же свободно понимал это наречие и кое-как мог на нем объясняться по нужде или шутки ради.
Карпу Кондратьичу иногда приходило в голову, что жена его напрасно гонит бедную девушку, он пробовал даже заговаривать с нею об этом издалека; но как только
речь подходила к большей определительности, он чувствовал такой ужас, что не находил в себе силы преодолеть его, и отправлялся поскорее на гумно, где за минутный страх вознаграждал себя
долгим страхом, внушаемым всем вассалам.
— А впрочем, — кинул Добрецов в заключение, — так как
речь у нас началась с Короната Савича, то я считаю
долгом заявить, что ничего против его намерений не имею. Медицинское поприще, и даже ветеринарное, как заметил мсьё Головлев…
— Присядьте, ваше сиятельство, потому что
речь моя будет
долгая… — тоном фамильярной, тоже почти властной просьбы начала Настасья.
— Если бы вы, господин Виргинский, стали вдруг счастливы, — шагнул к нему Петр Степанович, — то отложили бы вы — не донос, о том
речи нет, а какой-нибудь рискованный гражданский подвиг, который бы замыслили прежде счастья и который бы считали своим
долгом и обязанностью, несмотря на риск и потерю счастья?
Однако ж и он не сразу удовлетворил буржуа (казался слишком трудным), так что романы его
долгое время пользовались гораздо большею известностью за границей (особенно в России), нежели во Франции."Ассомуар"[«Западня»] был первым произведением, обратившим на Зола серьезное внимание его соотечественников, да и то едва ли не потому, что в нем на первом плане фигурируют представители тех «новых общественных наслоений»59, о близком нашествии которых, почти в то же самое время, несколько рискованно возвещал сфинкс Гамбетта (Наполеон III любил, чтоб его называли сфинксом; Гамбетта — тоже) в одной из своих
речей.
Ах!.. Эти
речи поберечь
Вам лучше для других.
Всем вашим пыткам не извлечь
Слезу из глаз моих!
Покинув родину, друзей,
Любимого отца,
Приняв обет в душе моей
Исполнить до конца
Мой
долг, — я слез не принесу
В проклятую тюрьму —
Я гордость, гордость в нем спасу,
Я силы дам ему!
Презренье к нашим палачам,
Сознанье правоты
Опорой верной будет нам.
Лучшее помещение, которое занимала в скромном отеле Глафира Васильевна Бодростина, в этом отношении было самое худшее, потому что оно выходило на улицу, и огромные окна ее невысокого бельэтажа нимало не защищали ее от раннего уличного шума и треска. Поэтому Бодростина просыпалась очень рано, почти одновременно с небогатым населением небогатого квартала; Висленев, комната которого была гораздо выше над землей, имел больше покоя и мог спать
дольше. Но о нем
речь впереди.
— Отсюда начинается другая история, синьоры, прошу внимания, — это лучшая история моей
долгой жизни! Рано утром, за день до свадьбы, старик Джиованни, у которого я много работал, сказал мне — так, знаете, сквозь зубы — ведь
речь шла о пустяках!
— Садись, коли говорят,
речь твоя
долга будет, все, слышишь, все доложи его превосходительству.
— Садись, садись, — повторила мать Досифея, —
речь моя
долга будет…
В эти
долгие зимние вечера заходила иногда
речь о покойном дяде Акиме.
— Ишь, у тебя, девка, язык-то какой
долгий, болтает зря несуразное… Тебя за эти
речи и в каталажку запереть не вредно… — заметил ей степенно кучер Антон.
Яков вдруг оборвал
речь, взглянул в лицо Евсея, нахмурил брови и с минуту шёл молча. А Евсею листочки напомнили его
долг, он болезненно сморщился и, желая что-то оттолкнуть от себя и от брата, тихо проговорил...
Теперь уже
речи не могло быть о продаже за
долги всего имения.
— Говорю тебе, садись, — продолжала она, — потому
речь моя
долга будет, а в ногах правды нет… Коли хочешь узнать все доподлинно, удели хоть полчасочка-то.
Опять суровые и ласковые в то же время
речи родного тато [Тато — по-сербски означает папа.] о
долге, о прилежании, о благодарности великодушному русскому государю и друзьям русским и, наконец, последняя ночь под домашним кровом…
Придало оно мне много
долгу и потом беспокойств — выплачивать его!.. но не о том
речь.
Она шептала ему страстные
речи, припоминала его голос, его наружность, пробегала в памяти эти
долгие беседы, на которых он так много и так прекрасно говорил о дружбе, о любви.
Когда, поздно вечером, шел он из гимназии к Шелестовым, сердце у него билось и лицо горело. Неделю и месяц тому назад всякий раз, собираясь объясниться, он приготовлял целую
речь с предисловием и с заключением, теперь же у него не было наготове ни одного слова, в голове все перепуталось, и он только знал, что сегодня он, наверное, объяснится и что
дольше ждать нет никакой возможности.
И страсть ее побеждала целомудренного попа. Под
долгие стоны осенней ночи, под звуки безумных
речей, когда сама вечно лгущая жизнь словно обнажала свои темные таинственные недра, — в его помраченном сознании мелькала, как зарница, чудовищная мысль: о каком-то чудесном воскресении, о какой-то далекой и чудесной возможности. И на бешеную страсть попадьи он, целомудренный и стыдливый, отвечал такою же бешеной страстью, в которой было все: и светлая надежда, и молитва, и безмерное отчаяние великого преступника.
Брат Христиан, как странно и как ново
Мне
речь твоя звучит! Не думал я,
Чтоб можно было полюбить кого,
Не знаючи иль не видав. Но правда
Мне слышится в твоих словах, и вместе
В них будто что-то чуется родное;
И хорошо с тобой мне, Христиан,
Так хорошо, как будто после
долгойРазлуки я на родину вернулся.
И Ксенья вот задумалась, смотри!
Часто жадно ловил он руками какую-то тень, часто слышались ему шелест близких, легких шагов около постели его и сладкий, как музыка, шепот чьих-то ласковых, нежных
речей; чье-то влажное, порывистое дыхание скользило по лицу его, и любовью потрясалось все его существо; чьи-то горючие слезы жгли его воспаленные щеки, и вдруг чей-то поцелуй,
долгий, нежный, впивался в его губы; тогда жизнь его изнывала в неугасимой муке; казалось, все бытие, весь мир останавливался, умирал на целые века кругом него, и
долгая, тысячелетняя ночь простиралась над всем…
— А до какой суммы можно уменьшить
долг ее мужа — нетерпеливо волнуясь, перебил
речь доимщика Милий.
— Помилуйте, как же не нужно? У могилы
речей не состоялось; я было хотел сказать, да удержали, говорят — не надо. Так, по крайней мере, последний
долг воздать… по рублю-целковому выйдет — не больше, верьте слову.
От
долгой практики у него выработался особый стиль анонимных писем или, вернее, несколько разных стилей, так как обращение к начальствующим лицам требовало одних оборотов
речи, к обманутым мужьям других, на купцов действовал слог высокий и витиеватый, а духовным особам были необходимы цитаты из творений отцов церкви.
Кой же приметами таков: росту среднего, сутуловат, волосов на голове и бороде темно-русих, коротких (!?), прямых, густих, усов
долгих, темно-русих, глаз карих, лицом сухощав и блед, носа продолговатого, говорит тихо, скоро, пространно, употребляет в
речь часто „поистине“ и „паки“.
А с ним сбежали или им сведены той же обители иноки: «монах Малх да иеродиакон Марко», — оба по приметам люди непоказные: иеродиакон Марко «росту мал и косноязычен», а инок Малх имел «волосы
долги, но
речь гнусявую».
«Золотоношского монастыря табедний (?) Анатолий, росту великого, долгосудого (?), носа умеренного, глазов серых, посуповатый, волосов на голове
долгих, рудых, бороды и усов не рудых,
речи цикой (sic) литовской, лет сроду четыредесяти, прошлого июня (1749) против 21 дня в ноче без жадной (т. е. без всякой) причины бежал».