Неточные совпадения
— Перестань, а то глупостей наговоришь, стыдно будет, — предупредила она, разглядывая крест. — Я не
сержусь, понимаю: интересно!
Девушка в театрах петь готовилась, эстетикой баловалась и — вдруг выскочила замуж за какого-то купца, торгует церковной утварью. Тут, пожалуй, даже смешное есть…
Иохим полюбил эту
девушку, и она полюбила его, но когда моя мать по просьбе Иохима пошла к Коляновской просить отдать ему Марью, то властная барыня очень
рассердилась, чуть ли не заплакала сама, так как и она и ее две дочери «очень любили Марью», взяли ее из деревни, осыпали всякими благодеяниями и теперь считали, что она неблагодарная…
— Что вам, наконец, нужно от меня? —
рассердилась девушка.
Он узнал, что образованные
девушки хорошо говорят, и упрекает дочь, что та говорить не умеет; но чуть она заговорила, кричит: «Молчи, дура!» Увидел он, что образованные приказчики хорошо одеваются, и
сердится на Митю, что у того сюртук плох; но жалованьишко продолжает давать ему самое ничтожное…
— Ах, перестаньте, Павел Яковлевич, — возразила не без досады
девушка, — отчего вы никогда не говорите со мной серьезно? Я
рассержусь, — прибавила она с кокетливой ужимкой и надула губки.
— Да помилуйте, если в вас нет искры человеколюбия, так вы, по крайней мере, сообразите, что я здесь инспектор врачебной управы, блюститель законов по медицинской части, и я-то брошу умирающую женщину для того, чтоб бежать к здоровой
девушке, у которой мигрень, истерика или что-нибудь такое — домашняя сцена! Да это противно законам, а вы
сердитесь!
Девушка иногда
сердилась на упрямую старуху, особенно когда та принималась ворчать на нее, но когда бабушка вставала на молитву — это была совсем другая женщина, вроде тех подвижниц, какие глядят строгими-строгими глазами с икон старинного письма.
Девушка опускала глаза и едва заметно улыбалась; Гордей Евстратыч чувствовал эту тихую улыбку, которая мешала ему молиться, и даже
сердился на Феню и других девок, которые выпятились вперед.
Тогда в глазах
девушки вспыхнуло что-то враждебное ему. Он ясно видел это и оробел пред нею, но тотчас же
рассердился на себя за эту робость.
Гаврило. Будешь
сердиться от такой-то жизни. Уж хоть ты-то ее не огорчай! Я бы, кажется, на твоем месте… Вот скажи она мне: пляши, Гаврило, — я плясать, поди в омут — я в омут. Изволь, мол, моя родная, изволь. Скажи мне, Вася, какой это такой секрет, что одного парня
девушки могут любить, а другого ни за что на свете?
Турусина. Уж ты разговорилась очень. Я устала, дай мне отдохнуть, немного успокоиться. (Целует Машеньку; она уходит.) Милая
девушка! На нее и
сердиться нельзя; она и сама, я думаю, не понимает, что болтает. Где же ей понимать? Так лепечет. Я все силы употреблю, чтобы она была счастлива; она вполне этого заслуживает. Сколько в ней благоразумия и покорности! Она меня тронула почти до слез своею детскою преданностью. Право, так взволновала меня. (Нюхает спирт.)
Это было так неожиданно, что я совершенно смутился, Я должен жениться?.. Сейчас?.. Через две недели?.. Что скажут родители?.. Придется, конечно, без спросу… Потом я объясню матери… Отец, может быть, будет даже рад, но… но ведь это только фиктивно… Придется объяснить и это… Не поймет…
рассердится… Ну… я не мальчик и имею право располагать собой… Осенью приедет
девушка с Волги… Узнает новость… «Потапов женился»… Ей тоже можно будет объяснить… Ну, да, конечно…
— Нет, и — не хочу! — решительно ответила
девушка, усаживаясь за стол. — Это будет — когда я ворочусь к ним, — значит, вечером, — потому что я пробуду у вас весь день. Зачем же с утра думать о том, что будет ещё только вечером? Папа
рассердится, но от него можно уйти и не слушать… Тётя? — она без памяти любит меня! Они? Я могу заставить их ходить вокруг меня на четвереньках… Вот бы смешно!.. Чернонебов не может, потому что у него живот!
Рассказывают горнишные: раз барыня
рассердилась, так, вишь, ножницами так и кольнула одну из
девушек… ох! больно… а как бороду велит щипать волосок по волоску… батюшка!.. ну! так тут и святых забудешь… батюшка!.. (падает на колени перед Белинским).
— Нет, не может, потому что над ней сейчас станут смеяться, назовут старою
девушкою, скажут, что она зла; родные будут
сердиться, тяготиться: на это недостанет никакого терпения.
Теперь Дуне и Дорушке приходилось петь на клиросе, вернее, подтягивать подругам, так как никакого голоса не было ни у той, ни у другой. Фимочка
сердился в этот вечер меньше, хотя
девушки, рассеянные донельзя предстоявшим им на завтра отъездом, фальшивили как никогда.
— A я замечталась опять, Нюша, прости, милая! — Сине-бархатные глаза Милицы теплятся лаской в надвигающихся сумерках июльского вечера; такая же ласковая улыбка, обнажающая крупные, белые, как мыльная пена, зубы
девушки, играет сейчас на смуглом, красивом лице, озаренном ею, словно лучом солнца. Так мила и привлекательна сейчас эта серьезная, всегда немного грустная Милица, что Нюша, надувшаяся было на подругу, отнюдь не может больше
сердиться на нее и с легким криком бросается на грудь Милицы.
«Это черт знает что такое! —
сердился он, сидя в санях и приказав кучеру ехать на Миллионную, где жил граф Петр Игнатьевич. — Это с его стороны просто невежливо… Не сделать визита… Плохую дружескую услугу оказывает мне он… Если бы я не был в нем уверен, то мог бы подумать, что это с его стороны удачная тактика… Раздражая самолюбие
девушки, он заставит ее в себя влюбиться окончательно…»
— Стыдись, ведь ты офицер, а не баба, чтобы из-за пустяков реветь… —
рассердился Павел Кириллович, не выносивший слез. —
Девушка прихворнула, выздоровеет, еще краше будет, окрутим мы вас лучшим манером, после Успенского поста…
Молодая
девушка смешалась еще более и сильно
рассердилась на себя за свою болтливость…
— Ничего подобного, Люси! Не
сердись. Я думал совсем о другом, и в моих мыслях не было ожидаемой
девушки.
— Миленький, ты не
рассердишься? Не
сердись, я подруг сюда позвала. Так, некоторых. Ничего? Понимаешь: очень мне захотелось им тебя показать, суженого моего, миленького моего. Ничего? Они славные, их нынче никто не взял, и они одни там. А офицеры по комнатам разошлись. А один офицерик видел твой револьвер и похвалил: очень хороший, говорит. Ничего? Миленький, ничего? — душила его
девушка короткими, быстрыми, крепкими поцелуями.