Неточные совпадения
Дней через пять, прожитых в приятном сознании сделанного им так просто серьезного шага, горничная Феня осторожно сунула в руку его маленький измятый конверт с
голубой незабудкой, вытисненной в углу его, на атласной
бумаге, тоже с незабудкой. Клим, не без гордости, прочитал...
В этой гостиной, обитой темно-голубого цвета
бумагой и убранной чистенько и с некоторыми претензиями, то есть с круглым столом и диваном, с бронзовыми часами под колпаком, с узеньким в простенке зеркалом и с стариннейшею небольшою люстрой со стеклышками, спускавшеюся на бронзовой цепочке с потолка, посреди комнаты стоял сам господин Лебедев, спиной к входившему князю, в жилете, но без верхнего платья, по-летнему, и, бия себя в грудь, горько ораторствовал на какую-то тему.
Сидя в этой уютной комнатке, обитой
голубыми обоями, с диваном, кроватью, столом, на котором лежат
бумаги, стенными часами и образом, перед которым горит лампадка, глядя на эти признаки жилья и на толстые аршинные балки, составлявшие потолок, и слушая выстрелы, казавшиеся слабыми в блиндаже, Калугин решительно понять не мог, как он два раза позволил себя одолеть такой непростительной слабости; он сердился на себя, и ему хотелось опасности, чтобы снова испытать себя.
Мари, когда ушел муж, сейчас же принялась писать прежнее свое письмо: рука ее проворно бегала по
бумаге;
голубые глаза были внимательно устремлены на нее. По всему заметно было, что она писала теперь что-то такое очень дорогое и близкое ее сердцу.
На рождество я послал Маше по почте письмо. На именины свои, 11 ноября, я, между прочим, получил в подарок «папетри» — большой красивый конверт, в котором была разноцветная почтовая
бумага с накрашенными цветочками и такие же конверты, тоже с цветочками, чистые визитные карточки с узорными краями. На серо-мраморной
бумаге с
голубыми незабудками я написал...
Стаи
голубей и листы
бумаги все еще высоко кружились над пожарищем, мгновеньями сверкая под лучами огня своею яркою белизною.
В то время как на уроках других учителей на кафедре красовались красиво обернутые протечной
бумагой мелки с красными,
голубыми и розовыми бантиками, — на уроке Церни лежал небрежно брошенный обломок или, вернее, обгрызок мелка, едва умещавшийся в руках. В чернильнице постоянно плавали мухи, а перо клалось умышленно такое, что им едва-едва можно было расписаться в классном журнале.
Иван Захарович надел домашнюю „тужурку“ — светло — серую с
голубым ободком, — сел в кресла и стал просматривать какие-то
бумаги.
Заперлись они в спальне матери. Сели обе на край постели, вытряхнули из пакета все ценные
бумаги. Много их выпало разных форматов и цвета: розовый, зеленый,
голубой, желтоватый колер ободков заиграл у нее в глазах, и тогда первая ее мысль была...
Перед его уроками Женя раскладывала на кафедре красивые ручки из слоновой кости, обертывала куски мела разноцветной
бумагой с
голубыми и розовыми бантами и всегда отвечала немецкий урок на двенадцать баллов.
Азагаров заиграл, и перед его глазами закружились белые,
голубые и розовые платьица, короткие юбочки, из-под которых быстро мелькали белые кружевные панталончики, русые и черные головки в шапочках из папиросной
бумаги. Играя, он машинально прислушивался к равномерному шарканью множества ног под такт его музыки, как вдруг необычайное волнение, пробежавшее по всей зале, заставило его повернуть голову ко входным дверям.
У основания их, вдоль закругленных коридоров, громоздились сложенные декорации, расписные барьеры и табуреты, лестницы, носилки с тюфяками и коврами, свертки цветных флагов; при свете газа четко обрисовывались висевшие на стенах обручи, перевитые яркими бумажными цветами или заклеенные тонкой китайской
бумагой; подле сверкал длинный золоченый шест и выделялась
голубая, шитая блестками, занавеска, украшавшая подпорку во время танцевания на канате.
И тогда — и тогда внезапно я вспомнил дом: уголок комнаты, клочок
голубых обоев и запыленный нетронутый графин с водою на моем столике — на моем столике, у которого одна ножка короче двух других и под нее подложен свернутый кусочек
бумаги. А в соседней комнате, и я их не вижу, будто бы находятся жена моя и сын. Если бы я мог кричать, я закричал бы — так необыкновенен был этот простой и мирный образ, этот клочок
голубых обоев и запыленный, нетронутый графин.
Но ангелов я — любила: одного,
голубого, на жарко-золотой, прямо — горящей
бумаге, прямо — трещавшей от сдерживаемого огня. Жаркой еще и от моих постоянных, всегда вскипавших и так редко перекипавших, обратно — вкипавших, одиноко выкипавших слез на печном румянце щек. И еще одного, земляничного, тоже немецкого, с раскрашенной картинки к немецкому стихотворению «Der Engel und der Grobian» [«Ангел и грубиян» (нем.).]. (Помню слово: «im rothen Erdbeerguss» — в красном земляничном потоке…)
А дальше за тропинкой жмутся друг к другу молодые елки, одетые в пышные, зеленые платья, за ними стоят березы с белыми, как
бумага, стволами, а сквозь слегка трепещущую от ветра зелень берез видно
голубое, бездонное небо.
Она погляделась в зеркало и несколько раз мотнула головой, чтобы зазвучали бусы. А потом открыла сундук и стала вынимать оттуда то ситцевое платье с красными и
голубыми глазочками, то другое — красное, с оборками, которое шуршало и шелестело, как
бумага, то новый платок, синий, с радужным отливом — и всё это она показывала и, смеясь, всплескивала руками, как будто изумлялась, что у нее такие сокровища.
Кабинет был маленький,
голубой, с двумя окошками в переулок; между ними помещался большой письменный стол, загроможденный книгами и
бумагами; на окошках стояли банки с сухим киевским вареньем и конфектами, а на столе — большая стеклянная банка, почти наполненная доверху восковыми шарами и шариками.