Неточные совпадения
Сначала
говорил он довольно невнятно, но потом вник
в предмет, и, к
общему удивлению, вместо того чтобы защищать, стал обвинять.
Для Константина народ был только главный участник
в общем труде, и, несмотря на всё уважение и какую-то кровную любовь к мужику, всосанную им, как он сам
говорил, вероятно с молоком бабы-кормилицы, он, как участник с ним
в общем деле, иногда приходивший
в восхищенье от силы, кротости, справедливости этих людей, очень часто, когда
в общем деле требовались другие качества, приходил
в озлобление на народ за его беспечность, неряшливость, пьянство, ложь.
— О, да! — сказала Анна, сияя улыбкой счастья и не понимая ни одного слова из того, что
говорила ей Бетси. Она перешла к большому столу и приняла участие
в общем разговоре.
То же самое думал ее сын. Он провожал ее глазами до тех пор, пока не скрылась ее грациозная фигура, и улыбка остановилась на его лице.
В окно он видел, как она подошла к брату, положила ему руку на руку и что-то оживленно начала
говорить ему, очевидно о чем-то не имеющем ничего
общего с ним, с Вронским, и ему ото показалось досадным.
Сергей Иванович
говорил, что он любит и знает народ и часто беседовал с мужиками, что̀ он умел делать хорошо, не притворяясь и не ломаясь, и из каждой такой беседы выводил
общие данные
в пользу народа и
в доказательство, что знал этот народ.
— Я думаю, — сказал Константин, — что никакая деятельность не может быть прочна, если она не имеет основы
в личном интересе. Это
общая истина, философская, — сказал он, с решительностью повторяя слово философская, как будто желая показать, что он тоже имеет право, как и всякий,
говорить о философии.
— Я нахожу, что ты прав отчасти. Разногласие наше заключается
в том, что ты ставишь двигателем личный интерес, а я полагаю, что интерес
общего блага должен быть у всякого человека, стоящего на известной степени образования. Может быть, ты и прав, что желательнее была бы заинтересованная материально деятельность. Вообще ты натура слишком ргіmesautière, [импульсивная,] как
говорят Французы; ты хочешь страстной, энергической деятельности или ничего.
Облонский обедал дома; разговор был
общий, и жена
говорила с ним, называя его «ты», чего прежде не было.
В отношениях мужа с женой оставалась та же отчужденность, но уже не было речи о разлуке, и Степан Аркадьич видел возможность объяснения и примирения.
Левин хотел и не мог вступить
в общий разговор; ежеминутно
говоря себе: «теперь уйти», он не уходил, чего-то дожидаясь.
Они
говорили, что
в таланте ему нельзя отказать, но что талант его не мог развиться от недостатка образования —
общего несчастия наших русских художников.
Второй нумер концерта Левин уже не мог слушать. Песцов, остановившись подле него, почти всё время
говорил с ним, осуждая эту пиесу за ее излишнюю, приторную, напущенную простоту и сравнивая ее с простотой прерафаелитов
в живописи. При выходе Левин встретил еще много знакомых, с которыми он
поговорил и о политике, и о музыке, и об
общих знакомых; между прочим встретил графа Боля, про визит к которому он совсем забыл.
Кстати: Вернер намедни сравнил женщин с заколдованным лесом, о котором рассказывает Тасс
в своем «Освобожденном Иерусалиме». «Только приступи, —
говорил он, — на тебя полетят со всех сторон такие страхи, что боже упаси: долг, гордость, приличие,
общее мнение, насмешка, презрение… Надо только не смотреть, а идти прямо, — мало-помалу чудовища исчезают, и открывается пред тобой тихая и светлая поляна, среди которой цветет зеленый мирт. Зато беда, если на первых шагах сердце дрогнет и обернешься назад!»
О себе приезжий, как казалось, избегал много
говорить; если же
говорил, то какими-то
общими местами, с заметною скромностию, и разговор его
в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши
в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Она полагала, что
в ее положении — экономки, пользующейся доверенностью своих господ и имеющей на руках столько сундуков со всяким добром, дружба с кем-нибудь непременно повела бы ее к лицеприятию и преступной снисходительности; поэтому, или, может быть, потому, что не имела ничего
общего с другими слугами, она удалялась всех и
говорила, что у нее
в доме нет ни кумовьев, ни сватов и что за барское добро она никому потачки не дает.
Я ведь и заговорил с целию, а то мне вся эта болтовня-себятешение, все эти неумолчные, беспрерывные
общие места и все то же да все то же до того
в три года опротивели, что, ей-богу, краснею, когда и другие-то, не то что я, при мне
говорят.
Красива, богата,
говорят — умна и якобы недоступна вожделениям плоти, пользуется
в городе почетом, а
в общем — темная баба!
Пили чай со сливками, с сухарями и, легко переходя с темы на тему,
говорили о книгах, театре,
общих знакомых. Никонова сообщила: Любаша переведена из больницы
в камеру, ожидает, что ее скоро вышлют. Самгин заметил: о партийцах, о революционной работе она
говорит сдержанно, неохотно.
«Жажда развлечений, привыкли к событиям», — определил Самгин.
Говорили негромко и ничего не оставляя
в памяти Самгина;
говорили больше о том, что дорожает мясо, масло и прекратился подвоз дров. Казалось, что весь город выжидающе притих. Людей обдувал не сильный, но неприятно сыроватый ветер,
в небе являлись голубые пятна, напоминая глаза, полуприкрытые мохнатыми ресницами.
В общем было как-то слепо и скучно.
—
В общем настроение добродушное, хотя люди голодны, но дышат легко, охотно смеются, мрачных ликов не видно, преобладают деловитые. Вообще начали… круто. Ораторы везде убеждают, что «отечество
в опасности», «сила —
в единении» — и даже покрикивают «долой царя!» Солдаты — раненые — выступают,
говорят против войны, и весьма зажигательно. Весьма.
— У Чехова — тоже нет общей-то идеи. У него чувство недоверия к человеку, к народу. Лесков вот
в человека верил, а
в народ — тоже не очень.
Говорил: «Дрянь славянская, навоз родной». Но он, Лесков, пронзил всю Русь. Чехов премного обязан ему.
— Хотя — сознаюсь: на первых двух допросах боялась я, что при обыске они нашли один адрес. А
в общем я ждала, что все это будет как-то серьезнее, умнее. Он мне
говорит: «Вот вы Лассаля читаете». — «А вы, спрашиваю, не читали?» — «Я,
говорит, эти вещи читаю по обязанности службы, а вам, девушке, — зачем?» Так и сказал.
— Обо всем, — серьезно сказала Сомова, перебросив косу за плечо. — Чаще всего он
говорил: «Представьте, я не знал этого». Не знал же он ничего плохого, никаких безобразий, точно жил
в шкафе, за стеклом. Удивительно, такой бестолковый ребенок. Ну — влюбилась я
в него. А он — астроном, геолог, — целая толпа ученых, и все опровергал какого-то Файэ, который, кажется, давно уже помер.
В общем — милый такой, олух царя небесного. И — похож на Инокова.
Он очень торопился, Дронов, и был мало похож на того человека, каким знал его Самгин. Он, видимо, что-то утратил, что-то приобрел, а
в общем — выиграл. Более сытым и спокойнее стало его плоское, широконосое лицо, не так заметно выдавались скулы, не так раздерганно бегали рыжие глаза, только золотые зубы блестели еще более ярко. Он сбрил усы.
Говорил он более торопливо, чем раньше, но не так нагло. Как прежде, он отказался от кофе и попросил белого вина.
Он видел, что
общий строй ее мысли сроден «кутузовщине», и
в то же время все, что
говорила она, казалось ему словами чужого человека, наблюдающего явления жизни издалека, со стороны.
В другой раз она долго и туманно
говорила об Изиде, Сете, Озирисе. Самгин подумал, что ее, кажется, особенно интересуют сексуальные моменты
в религии и что это, вероятно, физиологическое желание здоровой женщины поболтать на острую тему.
В общем он находил, что размышления Марины о религии не украшают ее, а нарушают цельность ее образа.
—
Говорить можно только о фактах, эпизодах, но они — еще не я, — начал он тихо и осторожно. — Жизнь — бесконечный ряд глупых, пошлых, а
в общем все-таки драматических эпизодов, — они вторгаются насильственно, волнуют, отягощают память ненужным грузом, и человек, загроможденный, подавленный ими, перестает чувствовать себя, свое сущее, воспринимает жизнь как боль…
Взвешивая на ладони один из пяти огромных томов Мориса Каррьера «Искусство
в связи с
общим развитием культуры», он
говорил...
Рассуждал он обо всем: и о добродетели, и о дороговизне, о науках и о свете одинаково отчетливо; выражал свое мнение
в ясных и законченных фразах, как будто
говорил сентенциями, уже готовыми, записанными
в какой-нибудь курс и пущенными для
общего руководства
в свет.
Я же
говорю так: исключения, беспрерывно повторяющиеся, обращаются
в общее правило.
— Я только не умела выразиться, — заторопилась она, — это я не так сказала; это потому, что я при вас всегда стыдилась и не умела
говорить с первой нашей встречи. А если я не так сказала словами, что «почти вас люблю», то ведь
в мысли это было почти так — вот потому я и сказала, хотя и люблю я вас такою… ну, такою
общею любовью, которою всех любишь и
в которой всегда не стыдно признаться…
Поэтому самому наблюдательному и зоркому путешественнику позволительно только прибавить какую-нибудь мелкую, ускользнувшую от
общего изучения черту; прочим же,
в том числе и мне, может быть позволено только разве
говорить о своих впечатлениях.
На лбу,
в меняющихся узорах легких морщин, заметно отражалось, как собирались
в голове у него, одно за другим, понятия и как формировался из них
общий смысл того, что ему
говорили.
— Я не знаю, что это, я
говорю, чтò есть, — продолжал Нехлюдов, — знает, что правительство обкрадывает его; знает, что мы, землевладельцы, обокрали его уже давно, отняв у него землю, которая должна быть
общим достоянием, а потом, когда он с этой краденой земли соберет сучья на топку своей печи, мы его сажаем
в тюрьму и хотим уверить его, что он вор.
— Вот какие вопросы вы задаете! Ну-с, это, батюшка, философия. Что ж, можно и об этом потолковать. Вот приезжайте
в субботу. Встретите у меня ученых, литераторов, художников. Тогда и
поговорим об
общих вопросах, — сказал адвокат, с ироническим пафосом произнося слова: «
общие вопросы». — С женой знакомы. Приезжайте.
— Я не выставляю подсудимого каким-то идеальным человеком, —
говорил Веревкин. — Нет, это самый обыкновенный смертный, не чуждый
общих слабостей… Но он попал
в скверную историю, которая походила на игру кошки с мышкой. Будь на месте Колпаковой другая женщина, тогда Бахарев не сидел бы на скамье подсудимых! Вот главная мысль, которая должна лечь
в основание вердикта присяжных. Закон карает злую волю и бесповоротную испорченность, а здесь мы имеем дело с несчастным случаем, от которого никто не застрахован.
Но была ли это вполне тогдашняя беседа, или он присовокупил к ней
в записке своей и из прежних бесед с учителем своим, этого уже я не могу решить, к тому же вся речь старца
в записке этой ведется как бы беспрерывно, словно как бы он излагал жизнь свою
в виде повести, обращаясь к друзьям своим, тогда как, без сомнения, по последовавшим рассказам, на деле происходило несколько иначе, ибо велась беседа
в тот вечер
общая, и хотя гости хозяина своего мало перебивали, но все же
говорили и от себя, вмешиваясь
в разговор, может быть, даже и от себя поведали и рассказали что-либо, к тому же и беспрерывности такой
в повествовании сем быть не могло, ибо старец иногда задыхался, терял голос и даже ложился отдохнуть на постель свою, хотя и не засыпал, а гости не покидали мест своих.
Но историки и психологи
говорят, что
в каждом частном факте
общая причина «индивидуализируется» (по их выражению) местными, временными, племенными и личными элементами, и будто бы они-то, особенные-то элементы, и важны, — то есть, что все ложки хотя и ложки, но каждый хлебает суп или щи тою ложкою, которая у него, именно вот у него
в руке, и что именно вот эту-то ложку надобно рассматривать.
— Видите, какая я хорошая ученица. Теперь этот частный вопрос о поступках, имеющих житейскую важность, кончен. Но
в общем вопросе остаются затруднения. Ваша книга
говорит: человек действует по необходимости. Но ведь есть случаи, когда кажется, что от моего произвола зависит поступить так или иначе. Например: я играю и перевертываю страницы нот; я перевертываю их иногда левою рукою, иногда правою. Положим, теперь я перевернула правою: разве я не могла перевернуть левою? не зависит ли это от моего произвола?
— Это было для Верочки и для Дмитрия Сергеича, — он теперь уж и
в мыслях Марьи Алексевны был не «учитель», а «Дмитрий Сергеич»; — а для самой Марьи Алексевны слова ее имели третий, самый натуральный и настоящий смысл: «надо его приласкать; знакомство может впоследствии пригодиться, когда будет богат, шельма»; это был
общий смысл слов Марьи Алексевны для Марьи Алексевны, а кроме
общего, был
в них для нее и частный смысл: «приласкавши, стану ему
говорить, что мы люди небогатые, что нам тяжело платить по целковому за урок».
— Они
говорят правду. То, что называют возвышенными чувствами, идеальными стремлениями, — все это
в общем ходе жизни совершенно ничтожно перед стремлением каждого к своей пользе, и
в корне само состоит из того же стремления к пользе.
Предупредив, что
общий результат моего посещения будет утешителен, — вы знаете, я не
говорю напрасных слов, и потому вперед должны успокоиться, — я буду излагать дело
в порядке.
— Ваша дочь нравится моей жене, теперь надобно только условиться
в цене и, вероятно, мы не разойдемся из — за этого. Но позвольте мне докончить наш разговор о нашем
общем знакомом. Вы его очень хвалите. А известно ли вам, что он
говорит о своих отношениях к вашему семейству, — например, с какою целью он приглашал нас вчера
в вашу ложу?
Не
говоря уже о том, что это черт знает что такое со стороны
общих понятий, но какой смысл это имело
в личных отношениях?
— Я на твоем месте, Александр,
говорил бы то же, что ты; я, как ты,
говорю только для примера, что у тебя есть какое-нибудь место
в этом вопросе; я знаю, что он никого из нас не касается, мы
говорим только, как ученые, о любопытных сторонах
общих научных воззрений, кажущихся нам справедливыми; по этим воззрениям, каждый судит о всяком деле с своей точки зрения, определяющейся его личными отношениями к делу, я только
в этом смысле
говорю, что на твоем месте стал бы
говорить точно так же, как ты.
Она довольно хорошо
говорила по-французски и по-немецки; но по всему было заметно, что она с детства не была
в женских руках и воспитание получила странное, необычное, не имевшее ничего
общего с воспитанием самого Гагина.
Она поднимала глаза к небу, полные слез,
говоря о посещениях их
общей матери (императрицы Марии Федоровны), была влюблена
в императора Александра и, помнится, носила медальон или перстень с отрывком из письма императрицы Елизаветы: «Il a repris son sourire de bienveillanse!».
В Лондоне не было ни одного близкого мне человека. Были люди, которых я уважал, которые уважали меня, но близкого никого. Все подходившие, отходившие, встречавшиеся занимались одними
общими интересами, делами всего человечества, по крайней мере делами целого народа; знакомства их были, так сказать, безличные. Месяцы проходили, и ни одного слова о том, о чем хотелось
поговорить.
Когда-то ты оскорблял меня,
говоря: „Не полагай ничего на личное, верь
в одно
общее“, а я всегда клал много на личное.
Человек вообще меряет свое положение сравнением. Всему этому кругу жилось недурно под мягким режимом матери, и до вечерам
в нашей кухне, жарко натопленной и густо насыщенной запахом жирного борща и теплого хлеба, собиралась компания людей,
в общем довольных судьбой… Трещал сверчок, тускло горел сальный каганчик «на припiчку», жужжало веретено, лились любопытные рассказы, пока кто-нибудь, сытый и разомлевший, не подымался с лавки и не
говорил...
Порой приезжали более отдаленные соседи помещики с семьями, но это бывало редко и мимолетно. Приезжали, здоровались,
говорили о погоде, молодежь слушала музыку, порой танцовала. Ужинали и разъезжались, чтобы не видаться опять месяцы. Никаких
общих интересов не было, и мы опять оставались
в черте точно заколдованной усадьбы.